Исаак Милькин

КАК ОН НЕ НАУЧИЛСЯ ИГРАТЬ НА ГИТАРЕ

Шутки морские бывают жестокими шутками.

Из песни

От шторма прятались за островом Нежилым. Если охота выглянуть на палубу, он прямо впереди, перед глазами, плоский, песчаный, поросший кое-где кустарниковой мелочью, по своей родословной — из пустынь. Торчит высокая антенна над щитовым домиком диспетчерской. И все. Стоит ли ради этого на палубу высовываться?

Но и в каюте ведь не веселей. Валяешься на койке между вахтами, щекой подушку трешь под каждую волну. В иллюминаторе — то небо, то зеленоватая вода, то небо, то… И так до бесконечности. Лишь крохотный усатенький рачок секунды может оживлять картину, пытаясь зацепиться за стекло; но вновь сильно качнуло судно — он исчез. И это логер так валяет, хоть он осадистый. Катера-ярославцы рядом вон чуть не переворачивает. А логер и в океан по рыбу ходить может. Он раньше-то и был рыбачьим судном, пока его ни передали «Нефтефлоту». Обслуга морской нефтедобычи. «Партия сказала: „Надо“, — мы отвечаем: „Есть!“» Вон сколько вышек буровых повырастало в море на свайных трубчатых основаниях. И постоянно им чего-то надо. То бур какой-нибудь, то шланг армированный, а то две-три бутылки водки. На острове тихонько приторговывают этим. Ведь Нежилой жилым стал, все по-людски уже. И «травку» можно здесь достать, но только не сейчас: привоза нет — шторма. Вот кэпа и «ломает», и лучше на глаза ему не попадаться. Да он почти и не выходит из каюты. Кэп — «местный кадр», им — поблажки. А еще, может быть, правду говорят, что у него «рука» есть в пароходстве? «Э, мне-то что до этого? — подумал Яшка, моторист, на другой бок перевернувшись. — „Наше дэло темно, били б тилько гроши да харчи хороши!“ — как боцман говорит». А харч-то, правда, неплохой. Уха севрюжья даже надоела! Да из голов она. Катерники все время браконьерят. Тушу — себе, а головы — им. Ну тут и радуются старпом и кэп: колпиту — коллективному питанию — экономия…

Веселый звонок всех на обед позвал. Ох, этот боцман!.. Ну Альфредыч… На электрическом звонке он пытается исполнить веселенькое — «Бе-ри-лож-ку!.. Бе-ри-бак… — Не-ту-лож-ки! — Хлебай-так…»

Яшка встал с койки, робу натянул и, качку преодолевая, в кают-компанию направился. Легкая толчея в дверях свидетельствовала о здоровом аппетите экипажа.

Столов в кают-компании или, как чаще говорят, в салоне, два. По левому борту — комсоставский, по правому — для всех остальных. За левым — кэп во главе стола, хмурый, черноволосый, смуглый, не поднимая глаз, не отвечая на «приятного аппетита…», тупым ножом старается отрезать ломтик балыка. По левую руку от него стармех и второй механик, по правую — радист, Марконя. Он услужливо кэпу тарелку наполняет, старается полакомее выудить кусочки из бачка с ухой. Старпома нет: в город уехал за получкой.

Во главе правого стола — Альфредыч, боцман, «полуармян-полуфашист», что означало — полунемец. Он, по его словам, «и Крым, и рым прошел», бывалый дядя, половник называет — «разводящий». Сам этим инструментом тарелки наполняет всем, кому молчком, кому с напутствием. «Ешь, рубай, Яшка. Пойдешь на службу скоро, там в армии припомнишь нашу уху, каликатес!»

Чуть дальше вглубь салона между иллюминаторами у стены — «окно в мир», телек с зашторенным экраном, на случай качки бережно перепоясанный снизу и сверху резиновыми жгутами из аптечек.

Может быть, от жажды похвалы за свою стряпню, а может, просто общения ради в салон обычно несколько раз заглядывает кокша, пузато-тонконогое дитя промышленных окраин большого города, украшенное грязным фартуком. Время от времени она швыряется кастрюлями на камбузе и материт «безмудый пароход». Тогда обычно вечерком Альфредыч наведывается к ней в каюту. Утром она вкусные пышки к завтраку печет или еще чего-то в этом роде. А боцман со смешком требует от команды бутылочной награды за труды. Хотя было замечено, что он и сам после подобной трудоночи в лирическо-расслабленном настрое пребывает. Однажды он под настроение рассказал, будто бы на Кавказе тут когда-то был целый район немецкий и со своей столицей Лениндорф. И немцев туда пригласили еще цари. «Какой-то Николай, не помню его номер. Ну а когда началась война, понятно…» Сам-то Альфредыч родился уже где-то в Забайкалье.

Когда кокша очередной раз сунулась в салон, кэп, рот скривив, ругнулся не по-русски, бросил ложку.

— Э-э, сколко можно пэрэц ложить?! — Вскочил, в дверях столкнулся с той же убегавшей кокшей. Отшвырнул ее.

Яшка не стал засиживаться за столом, чтоб вахтенному мотористу тоже дать возможность пообедать. Он пробурчал безадресно «спасибо», в полтора шага коридор преодолел; выпустил шум движка, распахнув дверь в машину, и съехал на руках по трубчатым, отполированным до блеска именно этим упражнением перилам трапа. А вахтенный тотчас же устремился вверх. Яшка хозяйственно проверил уровень масла на работающем движке-вспомогаче, потом нашарил под стрингером припрятанную заготовку ножа, включил электроточило и так увлекся созиданием лезвия, что даже не заметил, как сзади подошел напарник, отобедавший уже.

— «Перо» мастыришь? Заделай и мне тоже, а?

Яшка лишь дернул головой, отстань, мол; понял, что прятать сейчас нож под стрингером не стоит. Свою поделку запихнул в карман и к трапу, да наверх не глядя, и… головой чуть не угодил прямо под юбку кокше! А та и рада. «У-ух… Кто мне попался в сети-то!» Подолом прямо накрывает дура старая. Насилу выпутался, оттолкнул. А та уже кричит вниз, что движок можно останавливать, ей электричество не надо на плиту. «Теперича уж только к ужину…»

«И очень хорошо, — подумал Яшка. — Пойду посплю».

Поспать, однако, не пришлось. Только тихонько стал задремывать, как верхняя команда начала оббивать ржавчину на палубе. Такое ощущение, будто бы ты сидишь в цистерне, а по ней молотками! Вышептал Яшка мат многоэтажный, «Теорию устройства корабля» взял: «Может, в салоне посижу, позанимаюсь, зачет-то сдавать надо!» Но только он устроился за обеденным столом и стал вникать в идущие с античности премудрости судостроения, как наверху, над головой, забухали шаги — там капитанская каюта, «скворечня» рядом с ходовой рубкой — и кэп свирепо-жалобно потребовал, чтобы прекратили стук: «Э-э, дайте спат немного, э!..» И тихо стало. А Яшка вместо того, чтобы в тишине спокойно посидеть, позаниматься, поднялся и пошел, чтобы с комфортом в коллективе отдохнуть. Матросы с боцманом устроились на корме, курили. Люд местного происхождения сидел на корточках, Альфредыч — на своей зюйдвестке. А Яшка толстую «Теорию устройства корабля» сунул под зад.

— Старпом уехал, говорил: «Почистить правый борт, потом засуричим». А этот вот — «Дай спат»…

— Ну наркота… А нэту… Ломает нашего хозяина. Чего?..

— Медведь тебе хозяин! В ЦК хозяева, не здесь. Кэп водки засосал стакан. Марконя дал. А ему «планчик» бы хоть полмастырки. А водка что ему?! Чем отравился, тем и лечись.

— «Наркота»… Анаша это… — Альфредыч лишь презрительно скривился. — Дальний восток… Там шмалят опий. Вот от него, да, от него только что жэнь-шень, «человек-корень», лечить может. Э, кто там с краю близко? Ну-ка глянь, Марконя наш в радиорубке все? Да? С кем это он трекает?

Потом Яшка все же немного почитал «ТУК». А потом вдруг перед самым ужином уже — звонки «машину готовить». Что тут поделаешь? Пошли вниз Яшка, вахтенный механик и моторист второго класса. Компрессор запустили, двигатель главный маслом прокачали, машинный телеграф поставили на «товсь». И сразу брашпиль заработал, загремела, натужно поползла в клюз якорь-цепь.

Как только вывернули из-под защиты острова, сразу ударила волна в скулу, ну и пошло валять. Минут через пятнадцать прогрелся главный двигатель, в режим вошел. Наказав мотористам: «Вы смотрите здесь», — механик удалился к телевизору. А Яшка вскоре и моториста второго класса отпустил.

— Иди, пронюхай, куда идем! И подмени меня на ужин. Если швартовка будет вдруг, чтоб сразу же сюда!

Ему с ножом хотелось повозиться, а потом спрятать его без посторонних глаз; но уж качало слишком здорово, того гляди и пальцы на точиле сточишь. Нож спрятал, принялся по машотделению ходить вечным маршрутом от нижних ступеней трапа до точила. Что-то Есенин вдруг пришел на ум: «Го-ло-ва-моя-машет-уш-ша-ми-как-крыль-ями-пти…» Ладони приложил к ушам, изображая… Вдруг чей-то взгляд почувствовал! Поднял глаза — а на него с верхушки механик смотрит. Спустился вниз, прокричал в ухо:

— Ты чего?

— А ничего. Так просто. Нельзя?

— Иди поужинай.

Поужинал. Вниз возвратился. И почти сразу же — швартовка. Трудная! Валяет. Бьет о сваи буровой, прямо корпус весь дрожит! Перегорают, гаснут лампочки! Тут уж все трое, два моториста и механик, насилу успевали управляться. Всего, наверное, две-три минуты простояли, потом — «средний назад», потом на «стоп» скакнула стрелка телеграфа, а после — «полный вперед». Ну и пошли, пошли. Валять поменьше стало, поскольку по ветру уже.

Механик сходил на мостик, возвратился и в остром желании хоть с кем-то поделиться на ухо Яшке, мотористу, стал кричать:

— Я тоже думал: нас послали из диспетчерской… А это мы за «травой», выходит, чапали сюда! Вот взяли сейчас кусман на несколько мастырок да и обратно повернули. Все! Марконя выискал по рации, на их волну сел… Выискал, у кого «планчик» есть на буровой. Н-ну б…! — Слов больше не нашел, хмыкнул, обдав камбузным духом макарон по-флотски, кои на ужин были, и к трапу двинулся. — Ладно, я близко здесь. Чуть что, я сразу… Помогалу твоего отгоню от телевизора и пришлю.

Как только он ушел, а моторист второго класса спустился вниз, Яшка сказал:

— Я близко здесь, чуть что — зови… — И тоже удалился.

«А чего баловать? Пусть молодой приучается». Чтоб не попасться на глаза начальству, ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→