Евгений Эрастов

СЛАДКИЕ МГНОВЕНИЯ

1

Витя Розенфельд не оправдывал своего имени — не был победителем в жизни. Побеждал он только на олимпиадах по физике и на шахматных турнирах районного масштаба. Хотя, если говорить честно, был он мальчиком совсем не заурядным, даже талантливым. И не только в области точных наук заключались его способности. Обладал он хорошей памятью, склонностью к обобщениям и философствованию, а также к иностранным языкам. Увлекался мифологией и этнографией, восточной медициной и эзотерикой. Его боготворили учителя и не слишком жаловали одноклассники — наверное, завидовали ему.

Впрочем, чему было особенно завидовать? Тому, что контрольные по физике и математике он решал сразу за шесть вариантов и распространял в виде шпаргалок по классу? Или тому, что Витя имел свою комнату в коммуналке? Точнее, жил Витя в двух комнатах коммунальной квартиры вместе с бабушкой, страдающей артрозом тазобедренных суставов. Можно было завидовать и тому, что в третьей комнате коммуналки обитала абсолютно глухая Марья Петровна Дороватовская, которой можно было открыто говорить гадости. Однако ни Анна Марковна, ни тем более Витя не пользовались этим ненаказуемым и таким ценным для жителя коммуналки преимуществом.

Не был обойден Витя и женской любовью. Правда, сначала он и представить себе не мог, что в него была влюблена пионервожатая Валя Тужуркина. Об этом, как водится, знали только девочки, да и то не все, а только самые догадливые и проницательные.

Валина страсть поначалу носила тайный, односторонний характер. Пять лет разницы, которая была между ними, в этом возрасте особенно значима — ведь чувство девушки возникло, когда Вите было тринадцать.

Красивая, броская, высокая, хотя и несколько полноватая, Валя принадлежала к породе лидеров. Что могло привлечь ее в книжном мальчике Розенфельде? И что было между ними общего? Розенфельд был сыном ученых-физиков, погибших в автокатастрофе, а Тужуркина — дочерью малярши и плотника. Валентина тянулась к людям и не могла жить без них, а Витя всячески избегал ненужного ему общения и почти не имел друзей.

Но ведь известно, что любовь — штука сложная. Будучи человеком действия, правды и истины, совершенно не склонная к рефлексии, Валя не анализировала свое чувство к Розенфельду, а воспринимала его как данность.

Директора школы, косоглазого Михеича, впечатляли только молодые женщины, поэтому, когда Тужуркина провалилась на экзаменах в институт, он взял ее на работу, оформив сторожем. Валя почти ничего не делала, появлялась в школе редко и примерно раз в месяц проводила пионерский сбор. Ей не хотелось терять эту «работу», поэтому она и удовлетворяла в директорском кабинете страсть Михеича, который не слишком докучал ей своей назойливостью.

Сначала она была удивлена, когда Михеич закрыл дверь на задвижку и сразу принялся за дело. Но быстро смекнула, что нельзя иначе, поскольку Михеич платил ей семьдесят пять рублей в месяц. А то, что эти деньги она получала не из кармана косоглазого физика, а от советского государства и через общественного кассира, учительницу биологии Свительскую, не меняло сути дела.

Именно Михеичу был обязан Витя Розенфельд тем сладким мгновениям, которые были у него с Валей в пионерской комнате. Самой бы ей никогда не пришла в голову такая идея. Но на двери пионерской комнаты тоже была задвижка. С тех пор Витя особенно возбуждался на демонстрациях при виде красных знамен.

Два года продолжались их тайные встречи. Но всему приходит конец. Конец сладким мгновениям положил маленький, узкий тромбик, образовавшийся из вязкой крови Михеича и залетевший из его дряблого, увеличенного и загубленного никотином и алкоголем сердца в небольшую артерию головного мозга. Случилось это прямо на уроке, когда он демонстрировал ученикам закон Бернулли. Иван Михеевич пошатнулся и упал, разбив при этом ртутный термометр. Тонкий, сказочный звон напомнил Розенфельду звук упавшей мартовской сосульки. На минуту весь класс переселился в страну троллей и кобольдов, в сказочные сталактитовые пещеры. Маленькие серебряные шарики ртути покатились по длинному учительскому столу, упали на дощатый пол с выступающими на нем причудливыми пузырями от коричневой масляной краски.

Инсульт оказался небольшим, но директор перестал правильно произносить слова и, конечно же, не годился уже ни в учителя, ни тем более в администраторы. Валя была сердобольна по своей натуре и не лишена чувства благодарности. Она еще полгода ходила домой к своему благодетелю, удовлетворяя его страсть, которая ничуть не уменьшилась после удара. Но рулевым школы теперь была Свительская, которая на место сторожа оформила своего сына, живущего в другом городе, а пионервожатой сделала активистку-отличницу на общественных началах, обещав ей за это золотую медаль.

С тех пор Валя уже не надевала на толстую шею пионерский галстук.

А Витя тем временем поступил на радиофизический факультет и полностью погрузился в науку.

Он почти не вспоминал о сладких мгновениях с пионервожатой. Всё это казалось ему слишком незначительным по сравнению с тем, чем он теперь занимался. Перед ним открывалось широкое поле деятельности, и не было видно конца его жизненным планам.

2

Прошло двадцать лет. Витя защитил две диссертации, женился и развелся, похоронил бабушку. Жил он до сих пор в тех же двух комнатах коммунальной квартиры. В третьей комнате, где раньше обитала глухая Дороватовская, которая неожиданно повесилась на капроновом чулке, теперь бойкие отечественные предприниматели торговали очками, присобачив к дому нелепое крыльцо. Розенфельд только выиграл от демократических реформ — благодаря малому бизнесу он теперь один хозяйничал на загаженной кухне, где по прежнему стояли три массивных газовых плиты.

Витя даже не почувствовал, когда и как его любимая наука превратилась в казенное, бюрократическое дело с годовыми и ежеквартальными отчетами, которые необходимо сдавать к строго определенному сроку. Научился потихоньку имитировать работу, не высовываться, поскольку инициатива, как известно, наказуема. Он и сам не понял, как стал обычным бюрократом, которому ничего не нужно…

Но Розенфельд был человеком теоретическим. Не случайно два его прадедушки были сойферами — переписчиками свитков Торы. От местечковых прадедушек перешли к нему такие черты характера, как аккуратность и вера в идеал. Таким вот идеалом была для него чистая наука.

Виктор Ильич считал, что чистая наука будет востребована, как только все желудки наполнятся. Но чем больше наполнялись желудки, тем больше говорили о необходимости их наполнения.

Жить стало скучно. Наконец, Розенфельд полностью смирился с тем, что произошло. У него вдруг возник интерес к чтению фантастики, и появились свои любимые авторы.

Вот и в этот день он, закончив работу с бумагами, сидел над очередной книжкой, пережидая час пик.

Он настолько увлекся чтением, что в очередной раз вызвал неудовольствие охранника Ахмета.

— Опять вы читаете, Виктор Ильич, — пробубнил недовольный охранник, войдя в лабораторию. — Ключи сдавать надо. Читать-то и дома можно.

Розенфельд согласился с мнением Ахмета, заложил книжку календариком, чтобы при удачном случае почитать в трамвае, сдал ключи и вышел на улицу.

На улице было скверно. Гадкий холодный дождь шел уже весь день. Под ногами было грязное месиво из земли и опавших листьев.

В трамвае, несмотря на поздний час, было достаточно народу, так что сесть не удалось, а читать стоя Виктор Ильич не любил.

Выйдя на своей остановке, Розенфельд направился к продуктовой палатке.

Толстая женщина в дурацкой мохеровой кепке торговала фруктами. На весах располагалась большая табличка с надписью «ЧП Арутюнян О.А.» Что-то знакомое уловил Виктор Ильич в лице этой женщины.

Но он не узнал Валю. Он подумал о том, что раньше здесь продавали хлебные изделия, хотел что-то спросить у нее, но забыл, что именно и уже пошел дальше, когда Валя окликнула его.

Она-то сразу узнала своего маленького Розенфельда. Его нельзя было не узнать, хотя в свои тридцать семь Витя выглядел лет на десять старше, а иногда вообще казался каким-то моложавым старичком. Его лицо испещрили морщины, во рту сильно не доставало зубов, особенно на нижней челюсти, а слипшиеся, ломкие волосы, с которых при каждом Витином движении летела перхоть, почти все уже были седые. Валя не знала, что у Вити была такая генетическая программа — его папа, Илья Абрамович, в сорок лет был совсем седой и к пятидесяти обязательно бы умер от ишемической болезни сердца, если б не погиб в Крыму на серпантинной дороге, врезавшись в экскурсионный автобус.

Оказалось, что Валя живет рядом. Полтора года назад она вышла замуж за восьмидесятилетнего Ивана Михеича — чтобы унаследовать его квартиру. Михеич умер совсем недавно, еще сороковину не отметили, но его дочь оспорила завещание и уже подкупила суд, так что Валя психологически готова была к выселению из хрущевских апартаментов Михеича и возвращению на круги своя, к своей маме, в двенадцатиметровую комнату коммуналки.

— У мамы совсем плохие дела, — закончила свой рассказ Валентина. — Ничегошеньки не соображает. Болезнь такая, еврей описал какой-то, в честь его названа.

— Болезнь Альцгеймера, — ответил Витя, бабушка которого тоже страдала этой болезнью. — Только не еврей, а немец.

— Один хрен, — ответила Валя. — Ты заходи ко мне вечером. — Я в этом доме живу, квартира восемь. — И она показала Вите на грязную пятиэтажку.

3

Оглядывая убогие стены Валиного жилища, где она обитала с умирающим от рака прямой кишки Михеичем, Витя вспоминал красное знамя, белую голову Ленина и думал о том, было ли всё это. Всё ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→