Стачка

Владислав Бахревский

* * *

СТАЧКА

Рассказ о стачке орехово-зуевских ткачей 1885 года

Невозможно сосчитать все стачки и бунты рабочих царской России против угнетателей-капиталистов. Почему же мы отмечаем выступление орехово-зуевских ткачей в январе 1885 года как большое историческое событие? Да потому, что в России это была первая не стихийная, а организованная стачка. Орехово-зуевские ткачи, руководимые Петром Моисеенко, Василием Волковым и Лукой Ивановым, показали всем рабочим России, как надо стоять за свои права.

Стачка получила название Морозовской, потому что произошла на фабрике Морозова — крупнейшего капиталиста, беспощадно эксплуатировавшего рабочих, даже детей. На его фабриках работало более семисот мальчиков и девочек, были среди них и десятилетние.

Сто лет тому назад орехово-зуевские ткачи показали всему капиталистическому миру, какая огромная сила — сплочённый рабочий класс. На суде Пётр Моисеенко из обвиняемого превратился в обвинителя капитализма. На сто один пункт обвинения суд вынужден был дать ответ: рабочие невиновны, действовали в свою защиту.

Вот почему мы помним и чтим стачку орехово-зуевских ткачей 1885 года.

Ночная смена

Ночью фабрика похожа на пароход. В окнах яркие огни, машины грохочут, земля вокруг фабрики дрожит.

Ване до сих пор снится большая вода, большие пароходы. Он раньше жил на Волге. Как же давно это было!

Ване двенадцать, он уже два года работает на фабрике. Два года без отца, без матери. Отец погиб на фабрике — попал в машину, а у матери от горя сердце разорвалось. Вот и живёт теперь Ваня при фабрике, в приюте.

Ночная смена тянется медленно. Ваня работает холстовщиком, снимает готовые холсты с машин и отвозит их на тележке браковщикам.

Ваня самый боевой среди приютских. Но работать в ночную смену ему всегда боязно. Он боится заснуть и всякий раз засыпает. Сон этот короток, стоит глазам закрыться, и он видит: безглазые машины подглядывают за ним, ждут, когда зазевается, чтобы схватить за руку, за рубаху — затянуть в железное нутро, на железные зубья шестерёнок. Ваня кричит и пробуждается. На фабрике грохот, крика не слышно…

— Ваня, Ваня! — его тормошат приютские ребята, близнецы Миня и Гриня. — Шорин идёт!

Ваня, прикорнувший возле своей тележки, вскакивает — и вовремя.

Мастер Шорин, полный, галстук сбился, шальными глазами оглядывает ткацкую, подбегает к мальчикам.

— Живо! Вон! Вон! — сгребает ребятишек липкими, потными руками, толкает к выходу.

Ребята оказываются на фабричном дворе, но сторожа гонят их за ворота:

— Кыш! Чтоб духу вашего не было! Не торчите у фабрики!

Девочки и мальчики прыгают на морозе по-воробьиному. Никто ничего не понимает. Ищут приютских, те народ догадливый. И Ваня сразу смекнул, что случилось.

— Господин Песков приехал!

— Кто он таков? Почему нас с фабрики-то прогнали?

— Господин Песков, — объясняет Ваня, — фабричный инспектор. А нашему брату, малолеткам, в ночную смену работать запрещается. Понятно?

— Понятно, — отвечают малолетки. — Куда же нам теперь?

— Куда?! Гуляй!

— Гуля-а-а-а-й! — вопит ребятня, рассыпаясь по сонному фабричному городку.

В ночном лесу

Приютские остались одни. Их пятеро.

— В приют теперь не достучишься, — сказал Вася Шарик. — Нашего сторожа из пушки не разбудишь.

— В казарму какую забежать, погреться? — предложил Кочеток.

— Не пустят, — вздохнул Ваня. — Приютских не любят. Айда-ти в лес! Вон светлынь какая.

Луна была маленькая, с копеечку. Стояла она высоко, с высоты её видно было всякий бугорок, всякую ямку.

— Пуговички у меня, как золотые, горят! — обрадовался Вася Шарик.

— Вот бы и впрямь они золотыми были! — у Кочетка глаза разгорелись.

— Ну и что тогда? — спросил Ваня.

— Оторвали бы — и на станцию, в буфет. До отвалу бы наелись, баранок купили. Сколько у тебя пуговиц, Шарик?

— Три, четвёртая потерялась.

— На три золотые мы бы и одежонку могли купить. У Мини вон шапка без уха, вата на подкладке свалялась.

Ваня был у приютских вожаком и заботился обо всех поровну.

Они перешли по льду Клязьму. Лес за рекою был сосновый, рос негусто, соснам жилось привольно, и улетали они вершинами под облака.

Тени от деревьев лёгкие, на сугробах снег кучерявился, словно их присыпало тополиным пухом.

— У нас в Бутькове, — сказал Миня, — снег со стогов собирают, чтоб холстину отбелять. Лучше воды и солнца отбеляет. Помнишь, Гриня?

Брат закивал головой:

— Как не помнить? Тогда и папаня был жив, и маманя. Зачем только в фабрику пошли?

— От голодухи, — сказал Миня.

— А на фабрике ещё хуже вышло.

Отец и мать близнецов умерли от чахотки.

— Ребята! — сказал шёпотом Ваня. — Вы послушайте только. Тихо-то как здесь!

Замерли.

Ваня вскинул руки и навзничь повалился в сугроб. Ребята за ним.

Луна улыбалась.

На вершинах сосен сверкали звёздочками иглы инея, а сами звёзды едва мерцали…

— Слабоваты звёзды против луны! — сказал Ваня и вскочил на ноги: не обморозились бы ребятишки. Всех растормошил, оглядел:

— Айда в приют! Где наша не пропадала? Достучимся!

Побежали наперегонки, чтоб согреться.

Анисимович

На следующий день в приют приходил человек от мастера Шорина. Ребятам было велено на фабрике не показываться.

— Гуляй! Гуляй! — радовались ребята.

Стали думать, куда такое богатство девать — свободный день.

— Бежим на Клязьму с гор кататься! — Миня с Гриней, играючи, тузили друг друга, так им было весело.

— На горах только одежду рвать, на базар пошли! — предложил Кочеток, мальчик рыжий, а потому и страшно задиристый. Попробуй, назови его рыжим, так и кинется в глаза.

— А чего на базаре хорошего? — вздохнул Вася Шарик. — Побираться?

— Есть люди, у которых и просить не надо, — возразил Кочеток, — сами дают. Хоть семечек дармовых погрызём.

Ребята посмотрели на Ваню, что он скажет. А Ваня вдруг улыбнулся, глаза сощурил, голову пригнул. И все тоже пригнулись, чтоб секрет мимо ушей не пролетел.

— Братва! — сказал Ваня. — Нынче в казарме за чугункой Анисимыч книжку будет читать. Про Стеньку Разина! Шелухин, прядильщик, приходил его звать. Мы ведь с Анисимычем рядом работаем.

* * *

Пётр Анисимович Моисеенко сам о себе говаривал:

— Я — стреляный воробей.

Был он из смоленских крестьян, но работал в Петербурге, участвовал в стачках, забастовках, отбыл сибирскую ссылку.

Ткач он был очень хороший, но у фабриканта Морозова для всех одно правило. Хорошо ли сработал товар, плохо ли — браковщики писали штраф, чтоб убавить ткачам заработок.

Позвал браковщик Моисеенко и говорит:

— Пожалуйте вашу книжку — штраф записать.

Пётр Анисимович удивился и просит:

— Покажите порчу на моём товаре.

Браковщик достал товар, развернул.

— Вот-с, извольте, не чист.

— Точно, не чист, — согласился Пётр Анисимович и спрятал книжку в карман. — Перепутали вы что-то. Этот товар не на моей машине сработан. Покажите мой товар и запишите мне за хорошую работу премию.

Браковщик чуть не умер со злости.

— Вон! — кричит. — Берегись у меня!

Только Моисеенко не испугался, а ткачам сказал:

— Что же вы смотрите, как вас обворовывают? За себя надо уметь постоять.

Рабочие боялись увольнений и молчали.

На следующий день после стычки Моисеенко с браковщиком подошла к нему ткачиха:

— Анисимыч! Погляди мою машину. Нитки рвёт. Я тебе заплачу.

Моисеенко машину ей наладил.

— А насчёт денег, — говорит, — детишкам одежонку купи.

Чтение

Казарма за чугункой — так называли железную дорогу — была двухэтажная. Рабочие казармы строили на века. Кирпич брали хорошо обожжённый, тёмно-красный.

В каждой каморе окно, двухэтажная кровать и полати. В одной каморе жили по две и по три семьи. Коридоры в казармах длинные, гулкие.

Чтение книжки про Стеньку Разина устроили в коридоре. Жильцы вынесли из камор лавки, табуретки, а чтец расположился на подоконнике.

Книжка была написана стихами, но все слушали затаив дыхание.

Пётр Анисимович читал громко, взмахивал рукой, когда место ему особенно нравилось.

Пришла пора. Теперь вы сами баре!

Довольно слёз и крови с вас собрали.

Довольно тешились, потешьтесь-ка и вы…

Я с корнем вырву племя дармоедов!

Так говорил Разин поднявшимся на бояр крестьянам.

Когда чтение закончилось, пошли разговоры.

— Стенька-то! — удивлялись рабочие. — Мы думали — злодей и душегуб, а он нашего поля ягода, за бедных стоял.

— А кто говорит, что он злодей? — спросил рабочих Пётр Анисимович и сам же ответил: — Попы так говорят. Разин против попов выступал, потому что они боярам да купцам — первые подпевалы. Другое дело Степан Тимофеевич! Сам погибал, а думал о всех бедных. Как им помочь в жизни. У нас вот нет своего Разина, и мастера совсем сели рабочему человеку на шею. Штрафы пишут ни за что. В люб ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→