Владислав Русанов

АЛМАЗ ДИНГААНА

Нож и вилка едва слышно звякнули о тарелку. Молчаливый стюард шагнул из угла.

— А теперь, леди и джентльмены, позвольте мне вернуться к исполнению своих непосредственных обязанностей, — капитан О'Найл встал из-за стола, поклонился вначале дамам, после мужчинам, надел фуражку и вышел.

Закончился еще один — восьмой по счету — обед с момента выхода «Суламифи» из кейптаунского порта. Он прошел ничуть не увлекательнее, хотя, следует признать, и не скучнее любого из предыдущих.

Обнаружив, что полковник Керриган, лейтенант Фитц-Рой с супругой, а также второй помощник Вудс направились в курительную комнату, Эзра Харрисон понял, что предстоит очередная обстоятельная и неспешная беседа о недавно окончившейся победоносной войне, щедро пересыпанная восхвалениями английского оружия, руганью в адрес «безмозглого» Буллера и похвалами Китченеру. Нет, молодой человек не был противником колониальной политики Ее Величества, но изо дня в день? Это уж слишком.

Поэтому он предпочел уюту и полудомашней обстановке курительной комнаты прохладный аквилон верхней палубы. Грязно-зеленые с клочьями желтоватой пены барханы Атлантики раскинулись сколько видит глаз с правого и левого борта. На полуюте, черным силуэтом прорисовываясь на фоне пронзительно-синего неба, застыла худощавая и на вид тщедушная фигурка француза. Николя Пастер, кажется? Галл, очутившийся в компании англосаксов, чувствовал себя несколько скованно и поэтому близко не сошелся ни с кем. Односложно отвечал на приветствия, в беседы не вступал, отговариваясь плохим знанием языка. Но, тем не менее, Пастер производил впечатление человека неглупого, да и как может оказаться глупцом ученый, возвращающийся из длительной этнографической экспедиции? Возможно, с ним будет интересно побеседовать на досуге. К тому же…

— Не помешаю? — Эзра оперся о релинг рядом с этнографом.

— Что вы, мистер Харрисон, — отозвался француз, — если вас устроит мой препротивнейший английский.

Акцент у него действительно ощущался. Мягкий, слегка коверкающий окончания слов, но ничуть не более непонятный, чем привычный любому лондонцу кокни.

— Устроит, — улыбнулся молодой человек. — Какая в сущности разница, глотает собеседник букву «ха» или нет, если есть о чем поговорить?

— Вы правы. Возможно, — Пастер не поворачивался, пристально наблюдая за длинными пенными «усами», убегающими от кормы в даль с тем, чтобы вскоре раствориться в непрерывном мельтешении волн. — Люблю, знаете, постоять вот так, когда жара уже миновала. Послушать, как море дышит и шепчет…

— Да вы поэт, мсье, — покачал головой Харрисон. — Мне самому еще не приелась романтика морских дорог.

— Дело не в привычке, а в состоянии духа, не так ли?

На вид француз не выглядел стариком — так, легкая седина висков и пара-тройка белых волосинок в усах. А вот глаза… Глаза выдавали много повидавшего на своем веку человека.

Эзра выпустил из трубки клуб сиреневого дыма, немедленно подхваченный небрежным проказником ветром и унесенный далеко за корму, и процитировал по памяти:

— Черные глаза — зарниц

Блеск, от штевня пенный хвост.

До утра под шепот плиц

Простоим в сияньи звезд…

Этнограф усмехнулся уголками губ.

— Прекрасно пишет Железный Редьярд… Но мне ближе другие его строки:

И восхищаться, и любить,

И видеть мир, что так широк:

Когда б я это смог забыть,

То выжить бы уже не смог!

— Да… Лучше и не скажешь.

Они помолчали. Харрисон посасывал вишневую трубку. Пастер просто смотрел на волны.

— Индермановский табак, — сказал он вдруг. Не спросил, а произнес утвердительно. Тем не менее, молодой человек ошарашенно кивнул:

— Да.

— Вы единственный из всех курите трубку. Почему? Капитан и полковник предпочитают гаванские сигары, помощники травят себя дрянным черным индийским табаком, лейтенант с супругой — тонкими, но не менее вонючими, пахитосками, не правда ли? А вы курите трубку. Почему?

Эзра замялся.

— Право, затрудняюсь ответить. Понимаете, я начал курить совсем недавно. И трубка, показалось мне…

— Прибавляет солидности, не так ли?

— Да. Пожалуй.

— Я вас понимаю. Положение обязывает.

Молодой человек развел руками:

— Это мой первый рейс в качестве поставщика шерсти. А на партнеров в Капской колонии требовалось произвести хорошее впечатление. Убедить в своей компетентности…

Пастер покивал.

— Не обижайтесь, Бога ради, за этот допрос. Вы кажетесь мне наиболее симпатичной личностью в нашей кают-компании. Просто я получил подтверждение своим мыслям.

Он порывисто повернулся и сделал несколько шагов вдоль ограждения борта, заметно хромая.

— Вы тоже представляетесь мне личностью интересной и неординарной, — не остался в долгу Харрисон.

— Да ну? И чем же именно?

— Все остальные просты и понятны. Молодожены, замечающие только друг друга, Фитц-Рои. Керриган — типичный старый служака, озабоченный в данный момент тем, чтоб доставить дочерей в метрополию и подобрать им там выгодную партию. Охотник Шотбоу… Ну, он охотник и есть. Простоват с виду, но не удивлюсь, если где-нибудь в Эссексе у него имеется замок времен Вильгельма Завоевателя, битком набитый трофеями.

— А капитан с помощниками?

— О'Найл — интересный собеседник, человек, влюбленный в свой пароход… Слышали бы вы, как он произнес: «Шестнадцать узлов и это еще не предел!» Какой гордостью светились его глаза!

— Я думаю, ваша компания знала, кого нанимать.

— О, это старшие компаньоны. Я тут ни причем.

— Похвальная скромность, молодой человек. А помощники?

— Вудс туповат, второй помощник для него — предел. И эта его вечная простуда, разговаривает, словно нос пальцами зажал. Хэмп слишком стар. Возможно, это его последний рейс. Так что капитану нечего опасаться конкуренции, — с улыбкой закончил Харрисон.

— Как вы лихо разложили всех по полочкам, — француз продолжал неторопливо шагать — три шага туда, три обратно. — Я вам не мешаю своим мельтешением? Колено, знаете ли, часто болит. Приходится разминать.

— Старая травма?

— Если бы! Новая. Лошадь понесла.

— Сбросила?

— Обижаете, молодой человек, — глаза Пастера сузились. — Не те кони в Трансваале. О дерево ударила.

— Ясно. Извините.

— Ничего, ничего. Так что вас столь заинтересовало в моей скромной персоне? Попробую удовлетворить ваше любопытство. В разумных пределах, конечно же.

— Вы — человек образованный и незаурядный, стоите среди пассажиров «Суламифи» как бы особняком. Ни с кем не общаетесь.

— Ну, ведь и вас, мистер Харрисон, не слишком сильно тянет хвалить Робертса и Кука вместе с нашими бравыми вояками?

— Верно.

— Да и флиртовать с наследницами Керригана вы не стремитесь, не так ли?

— И тут вы правы. Но, согласитесь, с такой опекой миссис Керриган…

— А как же возможность получить изрядный куш наследства?

— Вы думаете? Лично я в этом не уверен.

— А я не советовал бы вам принимать столь опрометчивые решения. Можете просчитаться.

— Да неужели?

— Время рассудит нас, мистер Харрисон.

— Пусть будет так.

— А чем же еще интересен ваш покорный слуга?

— О! Об этом шепчутся уже неделю. Порции, которые вы относите в свою каюту после каждого приема пищи. Для кого они?

Пастер усмехнулся.

— Для одного моего товарища, чье присутствие в кают-компании не вполне желательно.

— Но почему?

Француз ненадолго замолчал, а потом, резко остановившись, глянул молодому англичанину прямо в лицо:

— Скажите, мистер Харрисон, как бы вы отнеслись к соседству с африканцем за обеденным столом?

— С кафром?!

— Ну почему с кафром? Он матабеле.

— Не понял.

— Чего уж тут непонятного? Насколько я знаю кафрами и у вас, англичан, и у буров принято называть народ коса. А мой спутник — матабеле. Весьма уважаемый среди своих соплеменников человек, между прочим.

Эзра пожал плечами.

— Признаться, вы меня удивили. Я-то думал: все черные — кафры.

— А вот и не все, — улыбнулся француз. — Вы первый раз в Южной Африке?

— Да.

— И с аборигенами не общались, не так ли?

— Ну…

— Созерцание грузчиков в порту или носильщиков на улицах не в счет.

— Не общался.

— Значит, по вашему, все африканцы — черные, тупые дикари?

— Нет, но…

— Вы играете в шахматы?

— Да…

— Хотите сыграть партию-другую с Нгоной?

— Я, вообще-то, звезд с неба не хватаю. Нгона это ваш…

— Да, это мой товарищ по каюте. Старейшина одного из родов матабеле. Весьма уважаемый человек с цепким практическим складом ума. Так хотите?

Харрисон удивился про себя, а вслух вздохнул и согласился.

* * *

Сидя в уютной, освещенной мягким светом керосиновой лампы комнате за черно-белой шахматной доской, Эзра не мог прийти в себя от ощущения нереальности происходящего. Одетый в просторные холщовые штаны и долгополую рубаху африканец глубоко задумался над очередным ходом, машинально теребя совершенно седое колечко жестких волос на виске.

Представив торгового агента негритянскому старейшине, Пастер немедленно взял с тумбочки пухлый книжный том, уселся в кресло и с головой погрузился в чтение.

Первую партию, в которой традиционно белый начал играть белыми, а черный — черными, Харрисон проиграл на четвертом ходу, пропустив ход ферзя на «эф два».

Во второй партии молодой человек начал осторожно поддерживать предложенное матабеле испанское начало. Потерял коня и заскучал. Подавляющее преимущество фигур Нгоны в центре и на левом фланге поверга ...