Экзамен на зрелость

Валерий Андреев

Экзамен на зрелость

Экзамен на зрелость

Рисунки П. Кирпичева.

Государственную границу охраняем нормально, — чуть дрогнула бровь у правофлангового, Максимов покосился на земляка. Дескать, авось на этот раз пойдём в наряд вместе.

— В наряд идут Ковалёв, Максимов, Попов…

— Я… Я… Я…

Внимательно всматриваюсь в знакомые лица. Они сосредоточенны и серьёзны, как перед выполнением боевого задания.

— Вопросы?

Не шелохнулся строй. Вопросов нет. А ведь год назад было по-другому…

ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ

Я прибыл на эту затерявшуюся в сопках заставу прямо из училища. Сдав последний экзамен, я и не подозревал, что здесь, на заставе, экзамены ждут меня каждый день.

Когда я приехал на заставу, солдаты встретили меня по-разному: одни дружелюбно, другие с плохо скрытым недоверием. Мол, молодой, нам ровесник, чему может научить?

Вечером, после того как начальник заставы представил меня личному составу, я сидел в канцелярии и думал, с чего начать, как лучше и правильнее вести себя с солдатами. Можно начать строго, как Борис Винников, мой товарищ по училищу. У него разговор короток: «Прекратить пререкания! Повторите приказ!»

Но можно начать и по-другому. Войти эдак запросто в сушилку, дружески похлопать кого-нибудь по плечу и с панибратской улыбочкой спросить: «Ну как, Иваныч, дела? Что пишут из дому? Небось дивчина уже разлюбила?» В тот вечер так для меня ничего и не прояснилось.

Через три дня ушёл на партсобрание начальник заставы, и я на несколько дней остался один. Вечером, на построении, как снег на голову посыпались вопросы. Белобрысый Старков спрашивал, будет ли сегодня кинокартина, а молчаливый Соколов неожиданно деликатно осведомился о завтрашних занятиях. Я ответил, что завтра обыкновенный рабочий день, так что кинокартины не будет, но занятия состоятся обязательно. Когда шумок улёгся и я уже считал, что всё идёт как положено, над строем взметнулась рука.

— Разрешите вопрос? — сказал сухощавый солдат с дерзким лицом. — А за сколько времени можно пройти левый фланг?

На губах Максимова играла улыбка. Не могли её сдержать и остальные. Я понял, вопрос задан неспроста.

«По карте до левого фланга порядочно, — быстро рассуждал я, — если идти со скоростью четыре километра в час, то можно быть на месте… Но, учитывая сложность передвижения по участку…»

— За три с половиной, четыре часа, — говорю я твёрдо, но уже в следующее мгновение, глядя на лица солдат, чувствую, что промазал. Отступать поздно, и я решаюсь.

— Завтра, Максимов, мы с вами пройдём по этому маршруту. Хочу познакомиться с участком.

Изучая в канцелярии карту, я ещё долго, до самого отбоя, слышал за стеной приглушённые голоса солдат. Наверняка речь шла о завтрашнем переходе.

Рассвет мы встретили в пути. Утро вставало над сопками бледно-лиловой зарёй. Тропка изгибалась по отлогой зелёной террасе, и первые километры пути дались нам без труда. Максимов двигался впереди легко и уверенно, но по всему было видно, что он не торопится. Когда мы спустились к побережью, усыпанному мелкими и крупными вулканическими бомбами и отшлифованными гранитными валунами, солнце уже начинало припекать, а к полудню застоявшийся воздух не сберёг ни капли прохлады. Он словно насквозь пропитался солнцем, пропах им, обжигал и изнурял.

Максимов, поначалу поджимаемый мною, неожиданно изменил тактику. Теперь он шёл размашистым широким шагом, как будто это было не нагромождение камней, а по крайней мере утрамбованный песчаный пляж. Он не смотрел вниз, его ноги как-то сами находили верный и лёгкий путь.

Мой же взгляд прикован к камням. С трудом отыскиваю устойчивые. Камни щедро возвращают полученное от солнца тепло, и подошвы ног словно в огне. Круглые, однообразные, камни то сбегаются, то разбегаются, и тогда кажется, что шагать дальше некуда — впереди пропасть. В глазах рябит. Голова идёт кругом. Останавливаюсь, смотрю на горизонт, туда, где море сливается с небом. Он тускнеет, там бегут какие-то оранжевые круги. Ноги дрожат. А Максимов идёт и идёт, не чувствуя усталости. Он уже в пятидесяти метрах впереди.

Остановить? Нет. Ни за что. Это может быть расценено им, а значит и всей заставой, как поражение.

Я пробую смотреть не под ноги, а подальше, стараюсь догнать ушедшего Максимова. Это мне в какой-то мере удаётся. Теперь нас разделяют метров двадцать. Нервы мои на пределе, силы тоже. Очень хочется пить. Проходим один ручей за другим, но Максимов не останавливается. Он или не чувствует жажды, или просто испытывает меня.

Смотрю на его промокшую от пота гимнастёрку и думаю:

«Неужели путь к сердцу солдата здесь обязательно должен пройти такую проверку? И ты, значит, проверяющий, да, Максимов? Ну что ж, проверяй, потягаемся».

Пусть всё идёт своим чередом. Необходимо одно — выдержать. Минуем ещё несколько речушек. У одной я нагибаюсь и зачерпываю ладонью воды. Вонючая от сероводорода, она ещё больше разжигает жажду. Я ругаю себя за минутную слабость и решаю больше не прикасаться к воде. В душе перемешиваются злость, обида, упрямство. Снеговые вершины гор, чарующая лазурь Охотского моря давно перестали для меня существовать. Я чувствую только раскалённое дыхание камней и вижу впереди сухощавую фигуру Максимова. Так мы нога в ногу и приходим к стыку. Бурная речушка, завладев живописным распадком, выводит его к морю. У самого берега прилепился наш «обогревательный домик». Максимов поворачивается ко мне, и я вижу его лицо, потное, усталое, чуть тронутое улыбкой:

— Чайку согреть, товарищ лейтенант?

— Да, не мешало бы, — отвечаю я, стаскивая с себя вещмешок.

Максимов откалывает от сухого берёзового полена несколько лучин и разжигает печь.

— Вы в училище, наверно, много ходили? — неожиданно спрашивает он.

Я усмехаюсь.

— Случалось. А что?

Да так. В прошлом году я ходил сюда с лейтенантом Винниковым. Так он отстал почти на километр. Ох, и влетело мне тогда!

На заставу мы возвратились к вечеру. Переодевшись, я сидел в канцелярии и составлял расписание занятий, когда вошёл дежурный и обратился ко мне:

— Товарищ лейтенант, застава ждёт вас к ужину.

То ли потому, что прозвучало это для меня впервые, то ли сказано было особенно дружески, я на мгновение растерялся. Потом, успокоившись, ответил:

— Добро! Сейчас буду.

ЦУНАМИ

Над крыльцом красный флаг. Сегодня праздник — 41-я годовщина Октябрьской революции. Люди отдыхают после бессонной ночи. Повар возится с тестом. Вхожу в столовую. Тепло, уютно.

В репродукторе звенят куранты, отсчитывая двенадцать. В Москве полночь. Туда праздник ещё не пришёл. Присаживаюсь к столу. Внезапно вздрагиваю от толчка. Пытаюсь сообразить, что это, и в ту же секунду пол подо мной начинает плясать, бревенчатые стены скрипят и раскачиваются из стороны в сторону, с полок со звоном сыплются тарелки, на столе дребезжит посуда. Повар, застыв в неестественной позе, смотрит на меня изумлёнными глазами.

«Землетрясение!» — мелькает в голове, и я быстро выскакиваю из дому.

На ближней сопке с шумом валятся высокие пихты, у нас кренится и разламывается пополам печная труба. Всё происходит так быстро, что мы даже не успеваем удивляться. Постепенно колебания земли гаснут. Но тут мы замечаем, что из слухового окна валит густой дым. Несколько человек тотчас же взбираются на крышу и проникают на чердак.

— Воды! Скорее!

Оцепенение моментально исчезает Одни с вёдрами бросаются к речке, другие несут лестницу, третьи бегут на кухню гасить печь.

Через несколько минут опасность ликвидирована, и можно, наконец, поговорить о случившемся. Спать уже никому не хочется. Весельчак Кузнецов передразнивает молчаливого и неторопливого Панкратенко, изображая, как тот метался по казарме с одним сапогом на босой ноге и никак не мог найти другой, хотя держал его в руке. Белобрысый Трофимов уверяет, что, если бы его не разбудили, он бы и не подумал проснуться.

Впрочем, радоваться было рано. В этот день природа решила не оставлять нас в покое.

Начальника заставы вызвали к аппарату и сообщили: ожидается цунами.

«Цунами» — забавное слово для тех, кто слышит его впервые и не знает, какие страшные разрушения несёт с собой эта гигантская, нередко двадцатиметровая волна. Возникает она при подводном извержении вулканов и обрушивается на берег со скоростью самолёта. Чтобы не быть застигнутыми врасплох, приступаем к эвакуации в сопки.

Море пока выглядит сравнительно спокойным. Волны нехотя шевелят прибрежную гальку. Никаких признаков большого отлива незаметно (большой отлив — верный признак цунами). Настораживает лишь необыкновенная тишина: не слышно ни одной птицы.

Решено, что на берегу останутся я и радист, будем ждать новых указаний. Последним со своим хозяйством уходит в сопки повар.

Времени прошло уже немало. Радист отстукивает ключом, а я брожу по опустевшей казарме, поминутно поглядывая через окно на море. Потом включаю передачу из Москвы. В комнату врывается музыка, слышны весёлые голоса, рукоплескания — я живо представляю себе ликующую столицу: улицы, расцвеченные кумачом флагов и транспарантов, гирлянды цветов, улыбающиеся лица москвичей.

По коридору стучат тяжёлые шаги, в комнату влетает радист:

— Волна!

Я вскакиваю, хватаю пистолет и выбегаю на улицу. К берегу стремительно приближается водяной вал не выше двух метров.

Облегчённо вздыхаем: наши домики стоя ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→