Могила светлячков

Авторы Произведения Рецензии Поиск О портале Вход для авторов

Могила для светлячков

Матвей Глухарь

Акиюки Носака

Перевод на английский: Джеймс Р. Абрамс, 1978

Свесив голову на грудь и привалившись спиной к колонне, он сидел на полу вокзала Санномия, в зале ожидания с выходом на море. Мозаичные плитки, некогда украшавшие колонны, уже осыпались, обнажив бетон. Кожа спеклась от солнца, он не мылся почти месяц, но изможденные щеки Сейты были бледными, запавшими. Ночью он вглядывался в силуэты мужчин у костров - они орали друг на друга, пыжась, словно морские пираты. Утром, как ни в чем не бывало, пробегали девочки, торопясь на занятия; он мог бы определить школу, несмотря на одинаковые рабочие штаны. Средняя школа номер один, город Кобе, обозначала себя формой воротничков на блузках-матросках; средняя школа Ихирицу – костюмчиками цвета хаки. Надписи на заплечных мешках - Кеньичи, Синва, Сёин, Ямате. Толпы людей, их ноги, минующие его в своем бесконечном шествии. Им не было нужды его замечать, пока, внезапно, резкий запах не заставлял прохожего кинуть взгляд вниз – с тем, чтобы отшатнуться с брезгливым отчуждением. Он уже слишком ослаб, чтобы ходить в уборную.

Уверенная прочность колонн приносила материнское успокоение сиротам военного времени, ютившимся возле каждой из них. Сирот привлекал вокзал, единственное место, куда можно было пробраться - отчасти стосковавшись по неизменному людскому присутствию, отчасти от того, что здесь можно было найти воду для питья и милость из прихоти. В первые дни сентября в подземном переходе возле вокзала появились канистры с водой, положив начало черному рынку. Кружка воды с пережженным сахаром стоила пятьдесят сен. Прошло совсем немного времени - и вслед за водой появилась вареная картошка, картофельные клецки, рисовые шарики, рисовые пироги, булочки с фасолевой пастой, суп из красной свеклы, лапша, котлы с рисом и жареной рыбой, рисовое кэрри – а затем ячмень, сахар, тэмпура, говядина, молоко, консервы, рыба, дешевое спиртное, виски, персики, апельсины, резиновые сапоги, камеры для колес, спички, табак, носки-таби с прорезиненной подошвой, пеленки, армейские одеяла, армейская обувь, униформа, полуботинки. Мужчины протягивали перед собой дюралевые коробки с рисом, только утром набитые доверху их жёнами. "Отдам за десять йен, всего за десять йен". Ношенные туфли в протянутой руке - "двадцать йен, двадцать йен". Сейта слонялся бесцельно, равнодушный ко всему, кроме запаха еды. Он отнес мамину одежду в будку старьевщика, где не было ничего, кроме драной циновки – нижнее кимоно долговязой женщины, воротничок к нему, пояс-оби, пояс-ленту; всё линялое, поблекшее, не единожды вымокшее в воде, пока они с сестрой прятались в убежище. Это обеспечило его едой на полмесяца. Затем и его вещи ушли, словно и не было школьной формы из штапельной пряжи, леггинсов, обуви. Он, правда, сомневался, стоит ли продавать штаны – он привык к ним, ночуя на вокзале. Кругом было многолюдно – видимо, эвакуированные возвращались домой из деревень. Семьи, родители с детьми, одетые по всей форме; капюшоны для защиты от огня все еще аккуратно сложены, поверх рюкзаков – чайники, котелки, защитные шлемы. Добравшись до конечного пункта, пассажиры нередко избавлялись от того, что казалось им более ненужным. У них можно было разжиться клецками из полусгнившего риса, предусмотрительно взятыми в дорогу в качестве аварийного пайка; завернутыми в бумагу хлебными объедками или засохшим соевым творогом, которым, сочувствуя, одаривал его солдат-репатриант или жалостливая старушка, бабушка внука того же возраста, что и он. Эти всегда клали подачку крадучись, минуя людные места, словно принося подношение Будде. Иногда его пытались выставить вокзальные служащие, но охранник из вспомогательной военной полиции, проверявший билеты на входе, прогонял их прочь, защищая мальчика. В конце концов, воды всегда было вдоволь. Найдя здесь пристанище, он словно пустил корни – не прошло и полмесяца, а он уже почти разучился ходить.

Безжалостные приступы диареи продолжались. Его ноги, раз и навсегда скрюченные, тряслись, когда он поднимался, опираясь на дверь с уже сорванной дверной ручкой; когда он ковылял в уборную, нащупывая стену одной рукой, вялый, словно сдутый аэростат. В конце концов он возвращался в привычную позу, не требовавшую движений бедрами - спиной к бетонной колонне. И вновь приступ поноса накрывал его. Сидя в желтоватой жиже, мальчик сгорал от беспомощного стыда; тело не реагировало на желание немедленно сбежать. Не в силах что-то сделать, он пытался скрыть грех, нагребая мелкий песок и пыль с пола, но руки не слушались, и люди, смотревшие на него, наверное, думали, что беспризорник сошёл с ума от голода и играет с собственным жидким калом.

Голод ушел, с ним и жажда. Подбородок тяжело лёг на грудь. "О боже, он такой грязный", "Может, он уже умер?", "Позорище какое, американские военные вот-вот прибудут, а тут…" Только его уши все еще жили, различая звуки. Внезапно подступившая долгая тишина ночи, стук деревянных башмаков-гэта, эхом разносящийся по вокзалу, грохот состава, чьи-то срывающиеся на бег шаги, плач потерявшегося ребенка, густой мужской шёпот совсем рядом, недовольный ропот станционных служащих, в сердцах опорожняющих вёдра с грязной водой. Какой сегодня день, как давно я здесь? Какой сегодня день? Его чувства на мгновение проснулись – как раз в тот момент, когда тело начало валиться корпусом вперед, а затем вбок. Взгляд лежащего остановился в одной точке, пылинки у рта лишь слегка шевельнулись от дыхания. И вновь эта мысль, самая последняя для Сейты - какой сегодня день? Какой сегодня день?…

Глубоко за полночь, 21 сентября 1945 года – за день до того, как был оглашен "Генеральный план по защите сирот военного времени" – вокзальный служащий, досматривавший завшивленные лохмотья умершего мальчика с опасливой неохотой, нашёл у него за поясом жестянку от леденцов; он попытался открыть крышку, но та не поддалась, наверное, из-за ржавчины. "По-твоему, что это такое?" "Да дрянь какая-нибудь…выкинь, да и всё. Смотри-ка, и этот уже почти готов. Видно по глазам, у них взгляд пустой. Как увидел - считай, покойник." - ответил его напарник, вглядываясь в поникшее лицо сироты, по возрасту – даже младше Сейты. Железнодорожник присел возле умершего – тело, даже не укрытое циновками, оставалось на вокзале в ожидании похоронной команды. Жестянка в руках нервировала его. Он встряхнул ее; что-то загремело внутри. Служащий размахнулся, словно играя в бейсбол, и зашвырнул коробочку в темноту пепелища перед зданием вокзала. Крышка отскочила; на землю просыпался белый порошок и фрагменты трех косточек. Шум потревожил светляков, уснувших в траве. Букашки, десятка два или три, некоторое время летали туда-сюда, то зажигая, то гася фонарики. Потом всё стихло.

Белые кости принадлежали младшей сестре Сейты – Сецуко, умершей 22 августа в городском районе Манхитани в городе Нисиномия, в убежище, где они спасались от воздушных налетов. Причиной смерти записали острое кишечное воспаление, но в реальности, четырехлетняя девочка, уже не способная встать на ноги, просто сдалась смерти, словно уйдя в глубокий сон. Подобно старшему брату, она постепенно угасла от недоедания.

Группа из 350 бомбардировщиков B-29 атаковала Кобе 5 июня. В результате бомбежки сгорело пять городских районов - Фукяй, Икута, Нада, Сума и Нигаси. Сейта, на третьем году учебы в средних классах, был мобилизован как трудовой резервист и каждый день ездил на сталелитейный завод. В тот день, однако, завод стоял без электричества, и Сейта остался в их семейном доме возле пляжа Микаге. Услышав сигнал воздушной тревоги, он второпях потащил в сад жаровню-сето с продуктами: рисом, соевыми бобами, бонито, сливочным маслом, сушеной селедкой, сахарином, обезвоженными яйцами. Погреб в саду вырыл он сам, продумав всё заранее: теперь жаровня заняла свое место среди помидоров, баклажанов, огурцов и подросших саженцев. Сейта закрыл крышку погреба, закидал ее сверху землей. Потом он водрузил Сецуко на спину: маме, с ее слабым здоровьем, это было не под силу. Известий от отца не было уже давно: тот служил на крейсере в должности младшего лейтенанта. Сейта вытянул из рамки снимок отца в парадной форме и сунул за пазуху. Став свидетелем двух воздушных налетов, 17 марта и 11 мая, он знал, что женщина с ребенком не устоит перед зажигательной бомбой, а вырытую траншею нельзя рассматривать всерьез как укрытие. Вот почему он сразу отправил маму в укрепленное убежище за пожарной станцией, где стены были из бетона. Мама ушла; Сейта, в каком-то странном возбуждении, запихивал папин гражданский костюм в заплечный мешок, второпях вывалив всё из комода. С улицы вдруг донесся отрывистый жестяной лязг – это сигнальщики ПВО заколотили в железки. Сейта выскочил на крыльцо. Свист падающих бомб сковал его, словно смирительной рубашкой. Кругом царил давящий рык моторов B-29 – ВУН-Н, ВУН-Н, не стихая, даже когда первая волна налета прошла, даруя иллюзию внезапной тишины после ужаса бомбежки. До того дня он лишь однажды видел налёт, сидя в убежище при заводе – тогда бомбили Осаку и самолеты казались ему стаей рыб, прорезающих путь через разрывы в облаках над заливом; силуэты, направляющиеся на восток, оставляющие за собой следы выхлопа, казались почти эфемерными. Теперь же, задрав голову, он увидел вражеский бомбардировщик в ошеломляющей близости: булавочное острие разрослось до размеров руки, и он даже разглядел жирную черную полосу на фюзеляже, в тот момент, когда самолеты, появившись со стороны океана, пронеслись в направлении гор, качнув крыльями на развороте. И снова его настиг вой падающих бомб, сковав оцепенением, словно смирительной рубашкой; затем, с отвратительным грохотом и лязгом, обрушились зажигалки. Не такие уж большие – не больше, чем полметра в длину - голубовато- ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→