Как жили мы на Сахалине

Когда-то в сердце молодом

Мечта о счастье пела звонко…

Теперь душа моя — как дом,

Оттуда вынесли ребёнка

А я земле мечту отдать

Всё не решаюсь, всю бунтую…

Так обезумевшая мать

Качает колыбель пустую

Д. Кедрин

15 июня 1941 г.

Посвящение:

Моим детям — Елене, Марине, Павлу;

моим внукам — Владимиру, Виталию, Ульяне, Петру, Ярославе, Константину;

моим правнукам — Виолетте, Вадиму — с преданностью и любовью.

«Пятьсот веселый» идет на Восток

I

В юности мне выпало совершить путешествие, которое по силе и богатству впечатлений прочертило в моей скромной биографии самый глубокий след.

Летом 1951 года старший брат Борис и его жена Клава завербовались на Сахалин. Было решено: я поеду с ними, чтобы завершить среднее образование.

Вечером 28 июля на одном из тупиков станции Белая Церковь при свете дальнего фонаря началась погрузка вербованных. Нам удалось занять в вагоне место просто превосходное — на втором ярусе нар у маленького окошечка, откуда виден был кусочек родного звездного неба. Вагонное пространство пульмана быстро заполнялось незнакомыми людьми, мешками, узлами, корзинами, чемоданами, к наглухо закрытым противоположным дверям поставили объемистый домашний сундук, две или три кадушки, даже однолемешный плуг. При свете карманных фонариков распределяли места, отгораживались друг от друга чемоданами, стелились. Затихли далеко за полночь, но с непривычки не спалось, мешали свистки, какие-то команды, доносившиеся снаружи, лязг буферов, покачивание вагона. Однако утром мы оказались на той же станции, к нам лишь подцепили два или три вагона.

— Ладно, веселей ехать будем.

Тронулись ближе к полудню. Паровоз сипло свистнул, эшелон заковылял по стыкам. Поплыли мимо домики с садами, за городом замелькали густые заросли акации, клена, ясеня. К ним издали подступал темный дубовый лес, потом густо высыпали навстречу стройные сосны, чьи макушки были наполнены светом. Внезапно полоса лесонасаждений прерывалась, и тогда открывались поля, простиравшиеся до самого горизонта.

Шла уборка хлебов. Во многих местах работали конными жатками. Женщины в белых платочках, рассыпавшись нестройным фронтом, вязали снопы, за ними вставали крестообразные копны. На другом поле гордо плыл степной корабль — комбайн. А то виднелась сплошная степа высокой кукурузы, или целое море отцветшего подсолнуха, или темно-зеленая ботва сахарной свеклы. На парах бродило колхозное стадо. Над полевой дорогой клубился столб пыли: куда-то семенила отара овец.

Со смешанным чувством я всматривался в знакомые картины. Мне ль было не знать, как пахнет скошенное поле, как стерня колет босые ноги, как допекает солнце, особенно после полудня, как долго тянется день и донимает голод. В сорок пятом году, бросив в апреле школу, я пять месяцев проработал подпаском в колхозе без единого выходного. На хоздвор мы входили с пастухом Василием до восхода солнца, а возвращались домой в сумерках. Позже я пас телят, выгонял овец на скошенные холмы. Поле было местом моих ранних трудов. Теперь я взирал на него сквозь дверной проем пульмана глазами стороннего наблюдателя.

Какой желанной оказалась эта дорога! С какой легкостью и безоглядностью я вырвался из родного села, покинул хату, в которой родился и вырос, оставил мать и друзей детства, речку, где мы хлюпались, как утята, шумную школу, дубовый лес за пей, укромные уголки, где читали книги и предавались детским и отроческим мечтам, где робко делились со сверстниками радостями трепетной полудетской любви.

Лишь через много лет все это окрасится таинственным светом дивных лунных ночей, наполнится незабываемым запахом весенних садов, окутается розовым туманом. И мне часто будет сниться родное поле, не раз вспомнятся боли и радости той поры. О, жаркое пламя давних надежд, сладкие сердцу мечтания, обманчивый блеск далекого горизонта!

Потом, изредка, я приезжал в отпуск в родное село, но все уже было другим. Я понял, что только раз в жизни так таинственно всходила для меня вечерняя заря, только раз так гулко билось сердце от неясных желаний, только в отрочестве можно было так безудержно парить в мечтах. Прошлое осело в сердце тупой болью, которая с годами тревожит все сильнее.

В те годы бедно жилось в селе. На трудодни давали мало, колхозники кормились со своих огородов и домашнего хозяйства. Огороды выделялись большие — по полгектара на семью. А семьи наполовину были такие: вдова с матерью старухой и двумя-тремя подростками; из живности — кошка да десяток куриц. Бабка топталась возле печи, а вдова ходила в колхоз на разные работы и вместе с детьми обрабатывала огород. Один клин засевали рожыо, ее потом жали серпами, обмолачивали цепом, провеивали на ветру, несли молоть на мельницу. Хлеб выпекали дома, для чего печь надо было натопить дровами, желательно дубовыми. А дубовые дрова могли привезти только ловкие люди за деньги или за добрый магарыч. Ради самогонки часть огорода засевали сахарной свеклой. Сеяли просо, чтобы кур кормить и пшенную кашу есть. Подсолнухи, посаженные по периметру огорода, давали всегда хороший урожай: хватало всю зиму щелкать семечки и получить несколько литров растительного масла — единственных жиров, употребляемых во вдовьей хате. Клип, расположенный поближе к речке, отводили под коноплю. Сначала стебли сушили, потом трепали, готовили на зиму мотки кудели. Во многих хатах в долгие зимние вечера жужжали колеса ручных прялок, глухо стучали ткацкие верстаки: из грубой нитки делали рядна, дорожки; из тонкой — полотно для сорочек. Чтобы заиметь копейку, вдова вставала в воскресенье ни свет ни заря и несла в город, за пятнадцать километров, что-нибудь для продажи: два десятка яиц, курицу, полмешка ржи или проса, фасоли или сушеного чернослива.

Нужно было не только купить обувь детям, мыла и ниток, но и выплатить казне госпоставки. Каждый двор облагался сорока килограммами мяса в год и одиннадцатью десятками яиц, независимо от наличия кур и поросенка. Не было возможности уплатить налог натурой — плати деньгами. А еще обязательными были страховые платежи за собственную хату.

Конечно, не все так жили. Двор, куда вернулся хозяин с войны, был богаче. Даже если у него покалечена была рука или йога, то выручали голова да седалище; поладил он с бригадиром и устроился рядовым возчиком, получив в свое распоряжение пару соловых кляч с обшорканными боками. Глядишь, через годик-другой и кобылки под его приглядом поправились, и подворье наполнилось гогочущей и кудахтающей живностью, в сарае замычало и захрюкало. Самое малое один раз в день приезжал он домой на обед и привозил под задницей то мешанки, то пол мешка сметок с тока, то немного проса, овса, половы, отрубей, а то хотя бы охапку соломы. Случалось, скажет ему бригадир: «Подкинь мне, Степан, мешок зерна, я выписал». Степан прекрасно знает, что ничего бригадир не выписывал, но мешок зерна ему подкинет, да и себя не обделит. Зато пригласит при удобном случае бригадира, угостит чаркой и шкваркой. А там и семьями подружатся, и детей поженят. Хотя, если правду сказать, детям крестьянской доли они не желали, снаряжали их в город на учебу, в любой техникум или институт, пед или мед, все равно, лишь бы не в селе, не быкам хвосты крутить. Любой парень, если он не был последний пентюх, демобилизовавшись из армии, имел право получить паспорт. И его манило в город, где давали аванс и получку, где был иной уровень жизни, иной мир.

Не я один, все мои сверстники полагали, что и детство наше, и война, и страшные годы оккупации, разруха, послевоенный голод, бедное школярство — все это пока не настоящая жизнь, а лишь ее преддверие, вроде как вступление к ненаписанной книге с интересным развитием и благополучным концом. Настоящая жизнь, полнокровная, наполненная подвигами, трудовой славой, сверкала в написанных книгах и снятых кинофильмах. Там процветали колхозы с ухоженными полями, образцовыми агролабораториями, высокими урожаями, тучными стадами на пастбищах. Там трудились умелые руководители, самоотверженные трактористы, женщины с добрыми лицами и ласковыми руками. Люди вдохновенно строили электростанции, участвовали в кружках художественной самодеятельности, а в часы золотого досуга писали письмо товарищу Сталину: «Дорогой Иосиф Виссарионович! С радостью докладываем Вам, что труженики нашего села…». Далее перечислялись достижения, каких у нас не было. Такие письма республиканская газета публиковала раз, а то и два в месяц. Верилось и не верилось в них. Казалось, стоит лишь райкому заменить пьянствующего бригадира, и у нас станет по-другому. Но перемен не происходило, а если что-то и меняли по форме, то ничего не менялось по существу.

Брат, вернувшись из Донбасса, куда вербовался после армейской службы, оценил обстановку и сказал определенно:

— В селе не останусь. Я рабочий человек.

Мать согласилась:

— Ищите, дети, свою долю в другом месте. В колхозе порядка нет. Того, кто не умеет заглядывать начальству в рот, кто не пьет с ними, того тут куры загребут.

II

Пассажиры поезда номер «пятьсот веселый», как именовали наш эшелон в насмешку, засыпали и вставали под стук вагонных колес, хотя тащились мы медленно, застревали на сутки в крупном городе, на узловой станции, а то и на каком-нибудь разъез ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→