Игрок

Автор: Александра Гейл

Вычитка: Leleta, Helmholtz

Аннотация

Что может связывать девушку, у которой есть все, вплоть до неизлечимого заболевания, воспитанника детдома, мечтающего любой ценой забыть о своем детстве и пробиться в "верхний мир" и человека настолько удачливого и самовлюбленного, что остальных людей он просто не замечает? Ответ таков: всего одна подброшенная монета.

Предупреждения: раскол на две альтернативные сюжетные линии, упоминания о порнографическим прошлом одного из героев (без описательной части), а в другой линии — измена.

Пролог

— Это антидепрессанты? — слабо спросила Маргарита.

Кот подпрыгнул на стуле от обиды.

— Помилуйте, королева, — прохрипел он, — разве я позволил бы себе предложить даме антидепрессанты? Это чистые транквилизаторы!

Кавер на Булгакова, «Мастер и Маргарита»

Жен

Надо сказать, отстойные новости никогда не бывают своевременными. Невозможно вовремя получить извещение о штрафе за превышение скорости или обнаружить стрелу на колготках. Подобная пакость настигает тебя в аэропорту или перед собеседованием, нажимая кнопку «режим цейтнот» и превращая планы в сплошное месиво. Но если бы все проблемы были такими мелкими и ограничивались неделей поиска новой должности и отпуском не в той стране, где было задумано… В моем случае все в разы сложнее.

Главой нашей муниципальной больницы является доктор Павла Мельцаева, которая не далее, как на прошлой неделе, настолько впечатлилась успехами своего ординатора в области нейрохирургии, что с легкой руки на две недели выслала в отделение кардиологии. И поэтому сегодня я должна ассистировать на операции по замене митрального клапана, о которой еще вчера вечером имела очень смутное представление. Пришлось поправлять положение бессонной ночью в компании учебников, а затем — в пять утра — бежать на профилактическое обследование, где выяснилось, что восьмилетняя ремиссия закончилась, и операция на сердце нужна не только абстрактной пациентке, но и мне самой. А ведь я была уверена, что время еще есть…

Думаю, белка, которая бежит в колесе тоже не теряет надежд на то, что однажды выберется из своей западни, окажется на воле и вдохнет полной грудью, но только все без толку. Колесо-то в клетке… Половина ординатуры за плечами, а ко мне вернулось все многообразие превентивных мер, тяжелейших реабилитационных периодов и, конечно, трансплантационная очередь. И вчерашние проблемы вдруг стали такими смешными и незначительными. Незнакомая операция? Незнакомый временный руководитель? Я вас умоляю. Мир застыл, отдалился, мы с ним как два колеса на одной оси — вроде и связаны, но в такт не попадаем. Старый кошмар, о котором я почти позабыла, вернулся: для нормальных людей время течет одним образом, для меня — другим, — и только в паспортах цифры одинаковы.

— Я сегодня делал ринопластику [операция по коррекции носа], — говорит кто-то из коллег по ординатуре, но я даже не пытаюсь понять, о чем речь. Это кажется неважным.

— Тебе везет, а я удаляла кисту через задний проход! — И это тоже.

Собственная жизнь мне кажется чуждой. Вещи в ординаторском шкафчике, окружающие люди и вообще все это место. Я едва осознаю, что происходит вокруг, но пришла на работу, на автомате переоделась в форму и теперь механически завязываю тесемки непритязательного голубого чепца, прячу под него непокорные черные кудри. Всю жизнь с ними воюю за бесценные минутки, но и отрезать не могу решиться.

— Все равно круче, чем у Принцесски не будет. Пересадка митрального клапана под чутким руководством доктора Горского, — слышу со стороны и даже не сразу догадываюсь, что речь обо мне. Мрачнею. Ужасно хочется, чтобы все окружающие исчезли и оставили меня в покое — и без них слишком многое навалилось, — но спорить нет никакого желания. Тороплюсь уйти, не отвечаю.

— Ты что обиделась? — спрашивают у меня и, видимо, в попытке извиниться хватают за плечи. Мягко, но настойчиво вырываюсь.

— Все в порядке.

В интернете можно встретить сборники самых употребляемых слов, но данная фраза — негласный рекордсмен всех времен. Нас с самого детства учат не разговаривать с незнакомыми и не ныть, не жаловаться. Мы запрограммированы отвечать «все в порядке», даже когда это не так. От нас ждут именно такого ответа, и он, как обычно, срабатывает — ко мне теряют интерес.

До операции осталось двенадцать минут, и тридцать три секунды, я направляюсь к лестнице, чтобы привычно спуститься по ступенькам в операционную, но вспоминаю, что сердце теперь снова придется беречь как зеницу ока и сворачиваю в сторону лифтов.

— Готова к операции? — спрашивает у меня доктор Горский, который так же, как и я, дожидается лифтов.

Как можно подготовиться к операции на сердце ребенка? Девочке всего пятнадцать, с ней ничего не должно было случиться в столь юном возрасте. И с ней, и со мной. Смотрю на Владислава Горского и пытаюсь понять, о чем меня спросили.

— Я пытаюсь, — отвечаю невпопад и сразу понимаю, что оплошала. Меня спрашивают о бессонной ночи над учебниками, а не о том, насколько проблемная пациентка досталась. Надо было сказать, что я готовилась и все знаю. Вот какие слова свидетельствуют о нормальности.

Результат себя ждать не заставляет:

— Что с тобой? Ты какая-то несобранная. — Его брови сходятся к переносице, он пытается понять причину такого странного ответа, но догадаться невозможно, ведь я ему о своей болезни не говорила. Я вообще никого из коллег не посвящала в свои проблемы.

— Все в порядке, — повторяю, как мантру.

Ему не хватает смелости настоять, а мне это только на руку. К счастью, двери лифта открываются. Уже набившиеся внутрь люди посматривают на вновь прибывших волком, только у каждого из них ноги и сердца в наличии, и почему они терпят грубое вмешательство в личное пространство совершенно незнакомых людей, в то время как лестница девственно пуста, — загадка века. С удовольствием подставляю гневным взглядам спину.

До операции пять минут и двенадцать секунд. Самое время начинать мыть руки и прятаться под масками. Но я не включаю воду — раз за разом прохожусь под ногтями пилочкой. Если анестезиолог не усыпит пациентку в ближайшие полминуты, у меня кровь пойдет. Но я не собираюсь приближаться к ней и ворковать, как вчера. Мне не пятнадцать, но не менее страшно… И без меня есть кому сказать, что будет сделано все возможное, что волноваться ей не о чем, что Горский — отличный хирург, и таких операций сделал уже не один десяток, и она поверит, улыбнется. А меня успокаивать некому. Я прекрасно знаю, что один снимок, не отразивший масштаб поражений, и хирург приходит на свидание вслепую к совсем другой барышне. Это как «верю, не верю».

Бег воды в соседней раковине прекращается, и Горский поворачивается ко мне.

— Елисеева, я спрашиваю еще раз, я могу допустить тебя до операции?

— Я готовилась всю ночь. — На этот раз я произношу правильные слова, которые его успокаивают… — Я вымою руки и войду в операционную.

— Хорошо. Я жду.

Только обещание я дала слишком смелое, ведь мне придется несколько часов стоять над пациенткой, смотреть внутрь ее грудной клетки и контролировать каждый жест, каждый взгляд, унимая в руках дрожь. Полная концентрация на ней и отрешение от себя. Как этого добиться, если видишь в происходящем сплошные зловещие предзнаменования?

В моем кармашке всегда лежит счастливая монета. Двадцать евроцентов, совсем чуть. Кусок металла не более чем символ, почти ничего не стоит, и тем не менее дорог, потому что я привыкла интересоваться его мнением с самого детства.

Я верю в судьбу и теорию относительности. И суть ее в том, что ты творец всему. Каждый твой поступок запускает целую вереницу событий. А это значит, что есть всегда как минимум два варианта твоего будущего: орел — я войду в операционную и храбро загляну внутрь девочки, которая доверила посторонним людям самое ценное, что у нее есть — свою жизнь; и решка — откажусь от операции.

Орел. Наказанная

— Красивая женщина. А чем она занимается?

— Да так... По торговой части.

— Чем же она торгует?

Из к/ф «Красотка»

Жен

Мне выпадает орел.

Когда я вхожу в операционную, бригада уже полностью готова. Осталась я одна. Мне на руки надевают перчатки, помогают завязать тесемки хирургического платья… а я не могу оторвать глаз от девочки на столе. Я должна ее разрезать. Горский даже скальпель протягивает, и в любой другой ситуации не грех было бы запрыгать от счастья, но сейчас даже прикоснуться к инструменту страшно. Я чувствую, что стану кромсать… саму себя. А вдруг у меня дрогнет рука? Или я заражу ее своими проблемами? Нет конечно, я не заразна, просто фаталистка.

— Доктор Елисеева? — удостоверяется в моей готовности кардиолог.

— Удачи нам всем, доктор Горский, — отвечаю.

— Ей удача понадобится куда больше. Начинаем.

Забор тканей сердца уже произвели, и в заполненном льдом лотке лежит частичка свиного сердца, которая вскоре перекочует в грудь девочки. Обыкновенная процедура, недостаток которой лишь в том, что через несколько лет пациентке понадобится еще как минимум одна операция. А, значит, у нее тоже будет своя дата, до которой идет отсчет. Моя, например, — двадцать третье марта.

Я заношу скальпель и делаю первый надрез. Кровь так и рвется в образовавшийся проем, будто не могла дождаться момента освобождения. Но черта с два сбежит — мстительно стираем бинтами. И так везде и всегда. Бьешься за права, точку зрения отстаиваешь, а затем находится пакостный доктор, которы ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→