Александр Тарасов

Оргвопрос

Об успешных формах революционной организации

Товарищи из Лиги литовских марксистов обратились ко мне с просьбой подробнее разъяснить мою позицию относительно необходимости (или, напротив, ненужности) революционной политической партии в современных условиях, о том, является ли политическая партия парламентского типа единственно верной и перспективной формой революционной организации или, наоборот, ее гибелью, и т.п., так как именно эти вопросы оказались недостаточно раскрыты в моем интервью Лиге литовских марксистов[1]. Я обещал это сделать. Выполняю обещание.

Пря ядра и брони

Многие, вероятно, помнят, какое любопытное соперничество возникло во время гражданской войны между снарядом и бронею…: ядро призвано было пробивать броню, а броня должна была сопротивляться ядру… ядро и броня сражались не на жизнь, а на смерть, причем ядро все увеличивалось, а броня все утолщалась.

Жюль Верн

Начну с того, что нет и не может быть — если, конечно, мы хотим оставаться материалистами-диалектиками, а не влипать в неокантианство, постмодернизм или какое-то иное буржуазное дерьмо — единственной и на все времена и в любой точке планеты верной формы успешной революционной организации. Поскольку сама по себе революционная организация — не более чем инструмент для осуществления политических целей одной из сторон классового конфликта. Она, следовательно, подчиняется целям и задачам классовой борьбы — и уже поэтому должна зависеть по своей форме от расстановки классовых и политических сил на конкретном историческом этапе развития в конкретном географической пункте (обычно стране). Собственно, чем настойчивее будет проведено в жизнь классическое марксистское требование конкретного анализа конкретной ситуации (и, следовательно, отказа от догматического переноса чужого опыта на все случаи жизни), тем больше у нас шансов изначально, без ненаучных шараханий, поисков и ошибок, потери времени и набивания ненужных шишек, начать строительство организации в такой форме, которая имеет максимальный шанс оказаться успешной.

Однако научный социализм — изобретение позднее (второй половины XIX века), а революционные организации (в разных формах) имеют давнюю историю. И изменение этих форм вызвано стихийными процессами, а именно постоянным противоборством угнетенных и угнетателей, когда обе стороны прибегали к методу проб и ошибок, к системе «вызов — ответ — новый вызов — новый ответ».

На протяжении мировой истории имела место смена нескольких типов успешной революционной организации (а неуспешные нас сейчас не волнуют). Но еще до истории революционных организаций был период их предыстории. Собственно, предысторическими являются такие организации угнетенных, которые возникали как их классовые организации, созданные специально для борьбы с классовым врагом, хотя сами угнетенные не понимали, что эта борьба есть революционная борьба (так как в общественном сознании и, следовательно, в социальной теории просто еще не существовало такого понятия, как «революция»). Поэтому хотя при ретроспективном взгляде (из нашего дня, например) эти организации выглядят как революционные, а их тактика и стратегия кажутся подчиненными именно цели совершения революции, в действительности это не совсем верно. Если понимать под революционным любое классовое действие, направленное на социальное освобождение, то эти предысторические организации действительно были революционными. Но если понимать под революционным такое классовое действие, направленное на социальное освобождение, когда субъект этого действия движим не отчаянием, не иллюзиями, не наивной мечтой о «рае на земле» и не стихийным классовым чувством, а осознаваемым им самим классовым интересом и соответствующим социальным идеалом, социальным проектом, то эти организации еще нельзя назвать в полном смысле слова революционными.

Такие организации известны, видимо, с древности — и на Западе, и на Востоке. Обычно они носили характер религиозный (или псевдорелигиозный) — подобно «народным ересям» (катарским, альбигойским, богомильским, вальденским и т.п.) в Европе, тайным союзам и одновременно мистическим сектам на Востоке[2]. В организационном плане это были тайные общества, что было вполне естественно: все классовые общественно-экономические системы, основанные на внеэкономическом принуждении (то есть все докапиталистические), отличались таким высоким уровнем узаконенного социального насилия и такой детализированной (буквально тоталитарной) регламентацией социального поведения, что легальное существование классовых организаций угнетенных, выражавших их политические интересы и социальные идеалы, было невозможно. Общая практика таких организаций была вынужденно однотипной: создание тайных ячеек, подпольная пропаганда, подготовка восстания, восстание. При этом в отдельных случаях такие восстания могли увенчиваться успехом — и восставшие могли даже создавать собственные государства, автономные островки относительной социальной справедливости во враждебном окружении, с которым приходилось постоянно воевать и которое в конце концов, движимое страхом распространения «идеологической заразы» на свои территории, эти островки справедливости уничтожало[3].

Исторические же революционные организации начинаются с Великой французской буржуазной революции — как революции, уже вполне осознававшей себя в качестве революции (вероятно, потому, что она имела возможность осмыслить опыт Английской и Голландской, а отчасти и Американской буржуазных революций). И первой исторической, а не предысторической формой революционной организации, формой, которую дала Великая французская революция, были революционные клубы. Это были легальные и публичные клубы, где обсуждались важнейшие вопросы и по результатам этих обсуждений принимались решения, которые носили публичный и императивный характер — в том числе и для революционной власти (когда представители этих клубов занимали важные государственные посты в революционной Франции). Так, решения Якобинского клуба затем воплощались в жизнь во время якобинской диктатуры.

В чем была сила революционных клубов? Именно в их легальности, публичности, массовости и демократичности. В том, что они навязали классовому врагу именно такую форму политического действия, к какой тот не был готов. Весь предыдущий — феодальный — период политика делалась кулуарно, за закрытыми дверями, в самом узком кругу. Основными ее методами были: сговор, заговор, интрига, подкуп, политический терроризм — и внешний наблюдатель мог догадываться о закулисных решениях, лишь узнавая о войнах или дипломатических союзах. То есть классовый враг революционеров Великой французской революции был просто-напросто не подготовлен к публичному легальному противостоянию в клубах (или одних клубов с другими): обученный закулисным переговорам, сговору и интригам, он не обладал необходимым опытом, не умел вести публичные дискуссии, отстаивать и аргументировать свою точку зрения в открытой полемике, рассчитанной на убеждение массового слушателя.

Поэтому Великая французская революция не была в прямом смысле слова побеждена классовым врагом: ее высшая точка развития (якобинская диктатура) пала жертвой заговора более умеренных сил той же буржуазной революции, сил в истинном смысле слова уже контрреволюционных, но не ставших от этого силами феодальной реакции.

Однако раз нисходящая линия Великой французской буржуазной революции — начиная с Термидора — была уже, собственно, контрреволюционной, этой контрреволюции пришлось искать способы борьбы с революционными клубами. Способ нашелся очень простой: закрытие клубов. Раз революционные клубы были легальной и публичной формой революционной организации, лишение их легальности и публичности оказалось их смертью. Параллельно контрреволюция начала активно обучаться методам, опробованным революционными силами в революционной практике: публичной и открытой полемике, призванной обосновывать классово обусловленную точку зрения и убеждать в правильности этой точки зрения более или менее широкую аудиторию. То есть контрреволюция начала оттачивать ораторское мастерство своих представителей, искать и отбирать для реализации своих интересов талантливых ораторов. Сначала это был только Конвент, затем эта практика была распространена на все парламенты вообще.

Единственное, чего контрреволюция не взяла в этой области у революции, — это просветительскую, обучающую, демократическую функцию революционных клубов, мест, где рядовые республиканцы учились мыслить политически и выстраивать свою позицию, открыто обсуждая политические темы, приобретать опыт публичных выступлений и развивать (у кого были задатки) ораторский талант. Эта функция оказалась главной уже для следующего поколения революционных клубов — клубов французской буржуазно-демократической революции 1848 года, клубов, где доведенные нищетой до состояния дикости рабочие учились выходить из этой дикости, обретали собственный голос, учились рациональной политической мысли и рациональному политическому высказыванию. Однако клубы 1848 года уже не были клубами, диктовавшими свою волю правительству, так как само правительство было правит ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→