Антон Шутов

БАБА МАША

Тёплым летним вечером баба Маша вышла из магазина. Ещё твёрдыми шагами измерила расстояние до газона и там её настигла горячая волна. Только что выпитая водка, отозвавшаяся ощутимым комком в горле, теперь словно растворилась в её теле. Снизу вверх по пищеводу поднималась приятная горячая тяжесть. Но менее приятным был спиртовой привкус, во рту всё ещё горчило, хоть баба Маша и заедала водку чёрным хлебом.

Баба Маша только успела поправить платок, когда её ноги стали слабыми, в голове взметнулся вихрем туман, а мир вокруг подёрнулся рябью. Она села прямо на высокий бордюр, но тут же полностью съехала телом на газон.

Хватая руками воздух, ей удалось снова выпрямиться, но на попытки встать сил уже не осталось.

Глаза наполнились горькой теплотой. Сердце кольнуло, а в груди словно вспыхнул букет ярких цветов. Мысли бабы Машы исполнились слепой пьяной любви и жалости к себе, появилась острая потребность в собеседнике. Она обвела взглядом улицу, но никого из знакомых поблизости не было.

Вокруг были только чужие люди, спешащие в магазин по пути домой. Мимо вели детей за руку молодые родители, шли под руку с парнями совсем юные девчушки. Баба Маша пожевала губами, попыталась встать, но на самом деле всего лишь двинула рукой. Может быть и не следовало выпивать так много водки за раз в её семьдесят с лишним. Может это и грех, если по Богу, но бабе Маше сейчас стало хорошо. Всё не то, чтобы отодвинулось, но приобрело какие-то тусклые тона, стало менее назойливым.

— Маша! — услышала она как кто-то вскрикнул рядом.

Повернув голову, она увидела Ивановну из соседнего двора.

Баба Маша широко и приветливо улыбнулась. — Маша! Ты что это… Что случилось? Ты же пьяная. Ох, Маша. Да с чего бы вдруг?

Баба Маша улыбнулась ещё раз, ещё теплее. Она не могла собраться с мыслями, чтобы вот так просто и сразу ответить Ивановне. И правда, с чего вдруг выпила? Ничего важного в жизни не приключилось, ничего достойного из поводов на кануне не происходило, да и в ближайшем будущем даже нет значимых праздников. Просто так. Взять и выпить. Разумеется, Ивановне и знать было неоткуда, что баба Маше пришлось идти этим вечером в магазин, потому что дома уже не осталось ничего из запасов водки. И не узнает Ивановна, что как-то проснувшись в плохом состоянии поздно утром баба Маша обнаружила на плите в чайнике кипячёную воду, разбавленную водкой. Она не помнила, как это могло произойти и только в сердцах ругала свою нерасторопность, было изведено почти полбутылки.

— Давай, пошли домой отведу. — настаивала Ивановна, — Встать то сама сможешь? — баба Маша улыбнулась в третий раз, так ничего и не отвечая. Вижу, что не можешь. Ох, горе ты, Мария!

Ивановна попробовала приподнять её, подхватив за плечи, но ничего не получалось. Грузная баба Маша сидела на газоне настолько расслабившись, что только грузоподъёмная машина смогла бы как-то помочь ситуации. Ивановна, совершившая несколько попыток поставить бабу Машу на ноги, отчаялась и переставила сумки с асфальта на газон, ближе к кустам. Это означало, что Ивановна не собиралась уходить. Сейчас она стояла, уперев руки в бока, щурилась от лучей вечернего солнца и смотрела по сторонам.

Из того же магазина, откуда вышла баба Маша некоторое время назад, появились трое мужиков. Потрёпанный вид и выражение лица, медленно, но прямо на глазах утрачивающее какой-то смысл говорили сами за себя. Мужики остановились у дверей, доставали сигареты и прикуривали, передавая неуклюжими пальцами коробок спичек.

— Мужики, подсобите, пожалуйста. — Обратилась Ивановна к ним, помогите довести её до дома, — она указала на бабу Машу, глупо улыбающуюся на газоне.

Мужики повернули в их сторону лица и через дымку сигаретного дыма пытались понять, кому нужно помогать и помощь какого характера требуется, ещё в их глазах мелькала мысль о возможности возмещения их труда. Один из них отделился, подошёл поближе.

— Батюшки, мать, — обратился он к бабе Маше, закашливаясь в дыме, — ты что это так набуздалась сильно? Отмечала что-ль что? Или кавалер тебя кинул? — он зашёлся в хриплом смехе, — Ну мать, ты дала маху.

Сзади подошли двое оставшихся и слушали своего друга улыбаясь.

Баба Маша подняла уже совсем помутневшие глаза на мужиков, она уже не улыбалась. Она подняла руку сжатую в кулак в воздух и грозно помахала мужикам.

— Я бы… — сказала она с большим трудом, — вас, скотов!

Сын у меня придёт, вам даст! Он — ух. А вы… Сын придёт, он вон высокий какой! Ещё когда после армии приехал… — баба Маша попыталась приподняться с газона, но снова её повело в сторону. — Военным стал. Вас всех надо воспитывать, советская власть! — Она поправила сбившийся платок. — Мужу-то сказать, так ничего не будет. Муж уже старый, в годах значит. Ему скажи, он ничего не сможет сделать, а сын… ух! Я бы…

Ивановна укоризненно смотрела на разговорившуюся бабу Машу, качала головой. Мужики курили, сплёвывали и молча наблюдали за ней.

— Мать, — обратился снова первый, но только теперь к Ивановне, — пару чириков подкинешь, с ветерком доставим сразу.

Ивановна только молча отвернулась от них. Рассматривала ближайшие переулки в поисках соседей или знакомых. Потом резко повернулась к мужикам.

— Идите-идите, алкашня подзаборная! сейчас придёт кто-нибудь, помогут.

Мужики презрительно оглядели Ивановну и молча отошли обратно к двери магазина. Ивановна беспомощно оглядывалась.

Ветер разметал горячую городскую пыль. В дверях магазина почти всё время шевелился поток людей.

— Ребята, — обратилась она к троим подросткам, выходящим из дверей, помогите, пожалуйста, бабушку довести до дома?

Мальчишки смерили взглядом бабу Машу, которая сидела с поникшей головой. Один что-то шепнул двум другим и они, хохотнув, прошли мимо старушечьей беды.

Ивановна потёрла лоб, дошла до дверей магазина, потом вернулась обратно. Мужики уже куда-то снова исчезли.

Баба Маша сдёрнула платок с головы и её седые волосы растрепались ветром. Она в очередной раз делала попытку подняться на ноги. Обхватив крошащийся угол бетонного бордюра морщинистыми пальцами, она чуть не свалилась головой вперёд. Но чудом удержалась. Из кармана юбки на асфальт вывалился носовой платок. Мелочь, видимо лежавшая ранее в платке, рассыпалась с негромким звоном по асфальту.

— Сиди уже, Мария! — сказала Ивановна несколько всердцах. Она принялась подирать копейки с асфальта и складывать их обратно в пыльный платок.

Какой-то пёс в наморднике рявкнул неожиданно на бабу Машу и его хозяин тут же натянул поводок. Ивановна вздрогнула, а баба Маша подняла руки к лицу. Секундой позже, она грозила кулаком вслед прохожему с собакой.

Копейки уже были собраны, а платок завязан.

— Ух, вот! — сказала она, еле ворочая языком. — Володька-то вас на место поставит. — она помедлила. — сын он мой. Муж то совсем старый стал, я старая. А он высокий, крепкий, ладный.

Ивановна замерла, а потом выпрямилась, внимательно глядя на бабу Машу.

— Что болтаешь, Мария, — сказала она, — нет у тебя уже давно мужа, и сына нет.

В глазах бабы Маши засверкала боль.

— Есть! Сын, Володя! — сказала она сдавленным голосом от подступивших слёз.

Ивановна ничего не ответила, только снова смотрела по сторонам. Она уже сожалела, о том, что так сказала Марии, потому что баба Маша что-то беспрерывно бормотала и по щекам катились крупные слёзы. Она прекрасно знала, что муж Марии умер ещё когда Володька был мальчишкой, а самого Володю, навсегда вернувшегося из чечни, хоронили всем двором почти пять лет назад.

— Есть, они есть, и муж есть и сын есть, и я есть. Я без них бы не была, я без них уже никуда не сгожусь.

— Старая стала. — говорила баба Маша, хотя никто, даже Ивановна не слышали её слов. — Есть. Они есть. — повторяла она.

...