А. Шутов

«СРЕДСТВО ОБЩЕНИЯ»

Сейчас я вспоминаю этот случай с гораздо большими переживаниями, чем в момент его происшествия. Всё оказалось таким, каким я вижу это теперь, гораздо позже. Я помню блик — весеннее, но холодное солнечное сияние на округлости металла. Конец дня. До сих пор это воспоминание вызывает холод в сердце и дрожь в ногах. И вдобавок это мёртвое позвякивание…

Я очень люблю большие города. Санкт-Петербург, Самара, Москва, Казань и многие другие конечно — всё это наполнено каким-то индустриальным духом, особой жизнью населения. Весенние дни уже несут предвкушение лета и ждёшь чего-то, ждёшь… А на Арбате снега вообще нет, как, впрочем, и в самом городе. Я остановился около магазинчика сувениров, какой-нибудь заграничный винил семидесятых, которые я увидел через стекло, вполне мог стать хорошей и дорогой памятью о поездке. Дверь была тяжёлой — изнутри её удерживала длинная пружина, цепляя металлическим пальцем за крюк на обшивке. Закрыв за собой дверь, я сразу же увидел стеллажи от пола до потолка, с одной стороны и стеклянные витрины с другой. Народу человек десять, но для небольшого помещения, назвать которое торговым залом было трудно, это было явным излишком. Арбатские магазинчики — это всегда то что-то немосковское, что-то даже негородское, а обособленное со своими качествами и чертами. Они бывают модернизрованные в футуристическом плане, бывают старенькие и уютные, наполненные чем-то мистическим, — таким был тот магазин, в который я решил заглянуть и теперь стоял, разглядывая стопку винилов. Каждый, как оказалось, стоил не менее 150$. Это не по мне, иначе память будет действительно дорогая. И тут в витрине напротив прилавка я увидел: Серебряные, деревянные, мельхиоровые, с позолотой, медные, оловянные, железные, маленькие с напёрсток и большие, словно кувшин, колокольчики. Сумасшедшая звенящая коллекция была расставлена за чистым и почти незаметным стеклом. Среди них был один, от вида которого я вздрогнул — стальной, с орнаментом вкруг основания. Я закрыл глаза, почувствовал, как застучало в висках и, приоткрыв снова, увидел в витринном отражении, что у меня на губах играет нервная улыбка, хотя это совсем была не радость — это была вымученная гримаса, вызванная воспоминаниями. Эти ужасы мучали меня на протяжении десяти лет и продолжают мучать, мне постоянно кажется, что я слышу звон колокольчика, переходящий в звук похоронного набата. Я наверное сотни раз просыпался среди ночи и не мог от страха спать до самого утра. На миг показалось, что просвистел холодный ветер и сразу же пробил озноб. Я боялся посмотреть под ноги — боялся, что увижу вместо дощатого пола мёрзлую траву и снег. Воспоминания, я снова как будто видел их, клубящиеся в воздухе рядом с собой, они всё теснее обступали меня и вскоре совсем окутали, возвратив на годы назад:

— Такое… широкое… — Я бы сказал бескрайнее. — Ну пусть бескрайнее, всё равно завораживает, когда стоишь такой маленький на здоровущей плоскости. Мёрзлая, уже начинающая недавно подтаивать, снежная корка не просто скрипела, а издавала ломающиеся визжащие звуки. Белого цвета солнечный круг словно пританцовывал в воздухе и струйки молочно-белого пара, клубящегося при дыхании отлично гармонировали с серостью неба. «Степь да степь кругом…» — просипел Андрей, кутаясь в куртку и прижимая пакет, который он нёс под мышкой. Было холодно после недавно прошедшей оттепели. Мы направлялись к небольшому деревцу, а может быть это был кустарник, уже трудно вспомнить. Андрей придерживал карман куртки, где лежал ценный на то время груз спичечный коробок с серовато-зелёным сухим содержимым, запах которого кружил голову и терзал в предвкушении душу, а дым вообще срывал с катушек. Андрей привёз травку из своего далёкого северного города и настаивал на том, чтобы обязательно раскурить её прямо сегодня же. Мы подошли к дереву. — Круто! да тут и присесть есть где, на что я не надеялся, — Андрей указал на деревянный вытянутый ящик, припорошенный снегом, — Всю зиму, видимо, простоял, вон как примёрз — он положил пакет с бумагой, коробками спичек и всякой ерундой на ящик и сам сел, устало вытянув ноги. Посёлок оставался теперь на расстоянии около пяти, а то и более километров. Небольшой населённый пункт, где я в то время жил уже около двух недель назывался странно для своего статуса провинции: Самбург. Преимущественно там жили русские люди, но и представители соответствующей территориальной национальности не были редкостью. Странно было слышать их язык, немного походящий на татарский. Схожесть с монголоидами черт их лиц придавала особую экзотику жизни рядом, казалось что ты вторгаешься в их мир и затрагиваешь нечто вечное и далёкое. Местным жителям эта экзотика приелась, если вообще они испытывали какие-то подобные чувства к находящимся рядом с ними ненцам, они были взаиморавнодушны друг к другу, разве только в пьяных драках началом конфликта зачастую была именно национальная принадлежность оппонента. Зимой людей обступала снежная пустыня, летом было максимум градусов тридцать тепла, но это была редкость для тех краёв — зима здесь заканчивалась очень поздно. Сейчас был май и снег только-только начал сходить, да и то с совсем небольшой охотой и скоростью. Ящик оказался очень крепок, был сделан из плотного полированного дерева и я начал подумывать, что неплохо было бы принести его в дом, для использования в хозяйстве.

— Андрюха, привстань, я хочу посмотреть что это, — я встал с деревянного параллелепипеда, стряхивая с него снег. Андрей нехотя взял пакет и отошёл в сторону. — Давай лучше сначала покурим. Для чего ещё мы вообще пришли сюда?

Я, не отвечая, продолжал очищать ящик от снега. Потом попытался сдвинуть его с места, но все попытки заканчивались только поскрипыванием льда под ним, настолько глубоко он весь примёрз к земле, сантиметров, я думаю, на двадцать уходя в снег. Достав большой охотничий нож, с которым я редко когда расставался в тех краях, я соскоблил часть ледяной корки и принялся за оставшееся. Нож всегда здесь был нужен: для чистки волчьей шкуры, или рыбы, для обработки дерева для обороны в конце-концов, вот и сейчас он пригодился как нельзя кстати. Под коркой проступали шляпки гвоздей, крышка ящика оказалась забитой.

— Сдвинь его, он пустой? — Андрей попытался поддеть носком сапога край.

Ящик примёрз совсем, это трудно будет сделать. Давай лучше помогай открыть, гвозди на радость оказались совсем не крупными и, поддевая шляпку ножом, я ослабил таким образом несколько из них. Позже мне удалось проделать подобное со всеми гвоздями, которых я насчитал целых восемь. Андрюха, не говоря ни слова, оттеснил меня и начал энергично пинать по боку ящика, чтобы сорвать ледяную пелену на дне, которая удерживала его на месте. Удары оказались глухими, следовательно в ящике что-то было, я надеялся, что это какая-нибудь хозяйственная утварь, которую можно будет оставить деду, сеть там или инструменты. — Слышишь? По звуку вроде есть что-то. Мне кажется, что он тяжёл сдавленным голосом проговорил Андрей. — Да я уж заметил. — Андрей обычно комментирует практически всё, что не требует особых пояснений, и сейчас, когда я был весь в нетерпении и ожидании я пропустил это мимо ушей. Я снова начал ослаблять гвозди и в конце-концов решил поддеть крышку. Толстое лезвие ножа аккуратно вошло между ящиком и крышкой. Я надавил на рукоять и крышка медленно приподнялась с одного бока. Я проделал ту же самую операцию с другими краями и вот уже стало видно кусок грубой ткани в ящике. Тяжёлая доска сползла в сторону и я, аккуратно отцепив от последнего удерживающего гвоздя, снял её. В ящике был аккуратно сложенный сверху брезент. Так странно было видеть чистоту дерева — снег и лёд не затронул его внутренности, всё, казалось, было только-что вынесено на улицу из тепла. Но, когда я взялся за грубую материю, сразу почувствовал как та скрипит — холод сделал своё дело и весь задубевший брезент отказывался поддаваться. Становилось темнее — солнце завершало свой и без того короткий поход по небосклону и я с удивлением удостоверился, что стало довольно сумеречно.

— Постой, Влад, — Андрей был как на иголках, — а вдруг это лодка, или какие-нибудь запчасти ворованые! У Ютишевых полгода назад своровали прямо от ворот такую чудненькую лодочку, может быть ворованное прямо сюда сгрузили до поры до времени, а потом, бац, и забыли, или, хлеще того, их замели. Если это лодка — то продаём и деньги пополам, это я вообще-то нашёл первый этот ящик.

Я кивнул и не стал ему говорить, что у самого промелькнула подобная мыслишка насчёт спрятанного ворованного. Андрей настороженно заговорщически озирался. — Ладно тебе, Андрюха, никто сюда не придёт. — я улыбнулся, — сколько этот ящик здесь простоял, это одному богу известно. Явное дело, забыли его здесь, причём никто и не собирался приходить и проверять, следов-то не было, а ящик не открывали минимум месяцев восемь. Андрей снял перчатки, подышав на руки, кинул их к пакету, лежащему неподалёку и потянул за брезент. Потом сильнее и рывками, так как тот опять не поддавался. Вскоре захрустевший, брезент вывалился комком из ящика, наполовину закрывая содержимое. И перед глазами предстала…

— Глянь, Владик, это ж шкура! Как пить дать собака в ящике. Убили и в ящик сложили! — никакого разочарования в голосе, по-моему Андрея только зажгла неожиданная находка.

— Вот именно, это шкура. Но собаки здесь не при чём — это волчья шкура, ты дольше на три недели, чем я живёшь здесь, а собаку от волка отличить не можешь — я уже перестал сдерживать нетерпение и раздражение.

— Хватит ворчать, Владик — Андрей как и я нервничал.

Шкура на самом деле оказалась волчьей, дальше была ткань. Андрей уже потянулся, чтобы сорвать её, но, словно повинуясь шестому чувству, я остановил его. Сам не знаю, что тогда руководило мною, я безумно долгое время после находки радовался, что не дал Андрейке посмотреть что там было. Разум з ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→