Сага о великом гитаристе

А. В. Ширялин

САГА О ВЕЛИКОМ ГИТАРИСТЕ

Памяти русского гитариста посвящается

МЯТЕЖ ДУШИ — НАШ СУДНЫЙ ДЕНЬ

Наступает время, когда приходится заглядывать за горизонт. И он заглядывал… Уход из жизни не был для него таким уж неожиданным. Он слабел на глазах, терял блеск, лишь изредка потрясал вспышками дарованного ему таланта. И слабость, и апатия, и гнетущая усталость — все они расположились уже вокруг него, явились по его душу. И уже близко «пожатье каменной десницы»…

В очередной приезд американского издателя и историка гитары Матани Офи Сергей позвонил мне и предложил редактировать его пьесы и составлять сборники, которые Офи намеревался издавать в США. Я собрал все что мог у гитаристов и поклонников творчества Орехова и отвез ему для просмотра. Все они вскоре благополучно исчезли.

Когда мы встретились с Матани у меня дома, чтобы обсудить дальнейшее сотрудничество, и зашла речь об Орехове, он заметил:

— Вы его поторопите со сборниками. Пусть все запишет… Не жилец он… Скоро умрет…

А перед этим мы с редактором журнала «Гитарист» Валерием Волковым навестили Сергея. Он пребывал в состоянии, так сказать, «при наличии отсутствия». Может, Волков этого и не заметил, потому как впервые встретился с Ореховым, я же, зная его давно, был удручен. На вопросы он отвечал вяло и неохотно, как-то слишком уж издалека. Мне подумалось, что видимся мы с ним в последний раз…

Не утерпел — пошел нас провожать. По дороге размечтался:

— Вот вылечусь, сходим в баню, — это он мне, — а потом долго-долго будем гулять по лесу… Приезжай ко мне… Помнишь, как мы здесь с тобой гуляли?..

Долгие прогулки в лесу — это общая наша с ним страсть. И в баню хаживали, хотя и довольно редко. Парильщик он был, прямо сказать, почти никакой. Так, на нижней ступенечке, пока я прокаливаю свою телесность на верхотуре. Однако баня всегда была ему на пользу.

Я-то подумал про себя, услышав о бане: «Ах, Сережа, Сережа! Не доведется уж нам с тобой в баньке попариться, разве что прогуляться вдоль станции «Матвеевская»!..»

Вспомнилась наша с ним баня накануне его отъезда в Париж. Парились мы в Можайске, в его родных местах, а потом я его провожал домой до «Матвеевской». На станции мы все никак не могли наговориться — раз десять прощались и раз десять возвращались. А когда окончательно прощались, я ему пожелал, чтобы он не возвращался из Парижа, как лесковский Левша.

— Это как? — спрашивает он.

— А ты прочти, коль подзабыл! — напутствовал я его…

Возвратился он все-таки, как лесковский Левша…

Валерий Волков, видимо, воспринял всерьез мечтания Сергея и предложил съездить к нему на дачу, где имелась и баня. Сергей призадумался на мгновенье, кивнул:

— И выпьем!..

Мы рассмеялись и дружно согласились. А мне подумалось, что не только уже вместе не попаримся, но и не выпьем…

И случилось то неизбежное… И не дома, и не в больнице, и не по дороге в никуда, а пал он с гитарой в руках, как воин в бою…

КАК ОН ИГРАЛ!

О последних вспышках уходящего таланта поведал один из его поклонников Надир Ширинский.

«Первый раз я услышал и увидел Сергея Орехова, когда пригласил его с Надей Тишининовой в прямой эфир «Радио-1» на передачу «Вечера на улице Качалова». Это был очень усталый и, казалось, безразличный ко всему человек. Но нужно было видеть, как он преобразился, когда взял в руки гитару. Сергей Дмитриевич и Надежда Тишининова исполняли старинные романсы, как на концерте, вот так сразу — ведь это был прямой эфир! Он закрывал глаза, и лицо его искажалось сладкой мукой — брови ходили ходуном, пальцы просто как будто сверкали, лоб бороздили морщины, губы, казалось, проговаривали все слова исполняемого произведения — он был не здесь, он «улетал» и парил высоко над нами на крыльях истинного вдохновения и настоящей глубокой любви к своему искусству, любви к Музыке. Словами этого не передать, это нужно было видеть. После передачи он зачехлил гитару и ушел таким же потерянным и очень уставшим.

Нужно сказать, что после я пробовал делать концертные программы с участием Нади Тишининовой и Сергея Орехова. Один из таких концертов должен был состояться 5 июня 1997 года на сцене Центрального Дома художника на Крымском валу в Москве. В то время Сергей Дмитриевич был болен, до самого последнего дня надеялись на его участие в программе, но судьбе было угодно, чтобы этого не случилось. Концерт состоялся, Надежда Тишининова пела под аккомпанемент рояля, и я был просто поражен, когда в антракте человек пятнадцать заглянуло в гримерную с одним и тем же вопросом: будет ли сегодня играть Орехов?

Некоторые говорили, что они приехали из Подмосковья, из Зеленограда, Люберец только ради того, чтобы услышать, как Сергей Дмитриевич, по обыкновению, сыграет в концерте Нади Тишининовой несколько сольных вещей. И всем многочисленным поклонникам выдающегося музыканта приходилось терпеливо объяснять, что он в больнице и сегодня принимать участие в программе не будет. Они желали ему скорейшего выздоровления…

Он стал легендой еще при жизни. Молодых музыкантов при известии, что они будут играть в одном концерте с Сергеем Дмитриевичем, охватывал почти священный трепет. Интересно, что маэстро был очень рад, когда я ему об этом рассказывал. Лицо его расплывалось в довольной и гордой улыбке. Он обводил взглядом всех присутствующих, это были, конечно, все свои, и говорил супруге: «Видишь, Надя, как меня ценят!» «Еще бы!» — думал я.

Наконец мне удался мой давний замысел. Первый сезон клуба «Изумруд» Центрального Дома ученых Российской Академии наук заканчивался 28 мая 1998 года концертом замечательных артистов, мастеров — Нади Тишининовой и Сергея Орехова. В первом отделении певицу сопровождал пианист, а Сергей Дмитриевич должен был открывать второе. И снова в гримерке, в антракте, те же взволнованные лица с единственным вопросом: будет ли играть Орехов? Теперь я с чистым сердцем мог их успокоить. Великий гитарист был после болезни очень слаб, но исполнить хотя бы одно сольное произведение считал своим долгом. «Я играю только одну вещь», — в десятый раз повторял он мне в антракте.

«Все будет так, как вы скажете», — отвечал я.

На сцене он появился так же устало и, казалось, также был ко всему безразличен. Но только до того, как взял в руки гитару. Коснувшись струн, он закрыл глаза и… За его спиной развернулись крылья, он «улетел». Восторженный рев, я не преувеличиваю, именно рев восхищенного зрительного зала был ему наградой. Как засверкали его глаза! Я подошел к нему, чтобы спросить, что мне делать дальше. «Я буду играть еще! — сказал он, — объявляй!» «Началось, — подумал я, — сейчас будет минимум сольное отделение». И… ошибся. После повторной овации зрительного зала, требующего «бис», он тяжело поднялся, раскланялся и сказал мне: «Объявляй Надю, я больше не могу». В тот вечер я видел Сергея Орехова последний раз.

Помню, как перед этим последним его концертом я спросил: «Как вас объявить в афише — звания, регалии, лауреатства?» — «Напиши: гитарист Сергей Орехов. У меня ничего нет, мне никто ничего не давал. А я не просил. Наверное, не заслужил», — усмехнулся он.

Так и осталась навечно на скрижалях истории музыкальной России эта скупая строка: «Гитарист Сергей Орехов».

Нужно заметить, что в последнее время Орехова все больше не устраивал созданный им репертуар. Иногда в разговоре, щуря глаз, вдруг заявлял загадочно:

— Я знаю, что теперь нужно делать, чтобы возродить семиструнную. И я создам такой репертуар, который возвратит молодежь к нашей гитаре.

Что он имел в виду, сказать трудно, мысль свою он не пояснял.

Мануэль де Фалья высоко ставил заслуги шестиструнной гитары как распространителя испанской музыки. Семиструнная могла бы играть такую же роль в распространении русской интонационности, особенно с появлением на гитарном небосклоне такого гитариста, как Сергей Орехов. Только десятилетия кампании по уничтожению русской гитарной школы принесли свои горькие плоды — русская семиструнная стала реликтом. Репертуар ее почти не играется, не изучается, не систематизирован, а ведь в нем есть немало подлинных шедевров гитарной музыки. То, что ныне играется на шестиструнной, включая произведения Орехова, — это, по большому счету, суррогатная музыка.

Не та корневая система: не в стиле, с потерей характера. Приходится только восхищаться гитаристами-шестиструнниками, которые дерзают играть семиструнный репертуар. Вообще забвение своего наследия — большой грех не только перед отечественной, но и мировой культурой.

Явленное творчество любого народа — это ниточка в Вечность, одна из вибраций духовной амплитуды человечества, где проверяется подлинность Обетования…

Сергей Орехов с горечью замечал: «Испания, Пако де Люсия… А свое играть не хотим, все с каким-то пренебрежением относятся к своей музыке. Поэтому мы решили в противовес этому, насколько хватит сил, бороться и делать только свою, русскую музыку, классику.

Семиструнная гитара — настолько народная; это гитара военная, литературная… Какие угодно возьмите слои общества: семиструнная гитара — это родной инструмент, с которым русский человек связан».

Корни величия и слабости Сергея Орехова одни и те же. Свобода, порыв, страсть, удаль… и глубокий надрыв — все это придает подлинно русскому таланту неповторимое обаяние, когда, по слову Лермонтова, «забываю небо, землю, самого себя…». Вот это и есть отправная точка русского надрыва — забыть самого себя, избавиться от наваждения таланта, преодолеть его всеми силами, чтобы прозр ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→