Гарри-бес и его подопечные

Часть первая. СТРАШНАЯ СКАЗКА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Не знаю, как и начать… Решительно не представляю.

И молчать не могу!

В душе такой замес, такой испуг и разлад поселился, такое ощущаю брожение ума и угнетение психики, что чувствую, если тотчас не начну, — погибну, взорвусь от переизбытка впечатлений.

А начать не могу.

Ну никак. Хоть взрывайся, хоть трескайся!

Сижу, как псих, глазами по орбитам вращаю и мысль пытаюсь приблизить. А она ни в какую. Вся сжалась, падла, и лежит трупом.

Что еще? Еще всякая дрянь в голову лезет. Всякое занудство и кошмары.

Еще? Еще эта… туманность наплывами, прискорбие и звон в ушах.

А ликования нет. И этого нет… как его? ответственности за происходящее. И озорства нет. Такого пушкинского легкого дурачества. Нет и все тут.

Как писатель Гоголь, над листом склонился и муку принимаю.

Тот тоже все начать не мог. Тоскливо ему, зябко в пустом кабинете, неуютно в бескрайнем пространстве земли русской. А внутри как-то так: то тревожно, то подло, то за державу обидно. Сам нахохлился, желваками играет, глаз свой въедливый щурит, внутренним зрением что-то высветить силится и ждет, ждет… Себя изводит, но ждет. Душевный разлад превозмочь пытается.

А я так не могу. Я зверею от ожидания. Я готов, как писатель Салтыков-Щедрин, весь свой саркастический дар в население бросить. Чтоб взорвалось население от моих язвительных пассажей. И читатель принялся рвать меня на части. А я бы каждой частью, каждым бездыханным членом обличал бы и обличал.

Вот как хотелось бы. А начать не могу…

Можно, конечно, начать так:

Что, бля, добаловались? А!? Союз нерушимый бомжей и шалашовок, орден сексотов и блатарей. Что, вшивота ветошная, шпана штопаная, доигрались? Экспроприаторы, бля, экспериментаторы, пролетарии прикинутые, рвань номенклатурная, приехали? Да? Фарца рублевая, хипня стебанутая, лохи совковые, дошло? Куда въехали, дошло?

Но на этом придется и кончить, поскольку прибавить тут нечего.

Да и не о том я миру поведать хотел.

О любви хотел поведать. Роман. Огромный, длиннющий, толстенный. Чтоб всю жизнь читать и не прочитать. Читать и не начитаться.

Потому как ни в какой рассказ, ни в какую, не приведи Гocподи, повесть Любовь лично у меня не вмещается. А что уж говорить о всяких там новеллах, сонетах, эссе, письмах и прочей ерунде.

Роман — дело другое. Это непреходящая ценность. Это понятие вечное. В нем что хочешь уместится. Как в Ноевом ковчеге, всего навалом. Каждой твари по паре. То есть у каждой твари свой дружок. В смысле интерес друг к дружке у них присутствует. Иначе говоря, кто-то кому-то приглянулся на том печальном ковчеге. И что из этого следует?

Для серьезного прозаика, пишущего о любви, из этого следует завязка, с вытекающей из нее драмой и неминуемой развязкой. Для серьезного думающего прозаика все остальное — мура, сотрясание воздуха и ничего не стоящий треп. Вот что из этого следует.

А посему — за дело. Пора начинать роман о любви. Через душевный разлад и преодоление, через сомнения и суету. Просто разбежимся и нырнем в его бурлящие воды. Не задумываясь, головой вниз. Гоголь, друг, благослови!!

Скажем, так:

Ни в котором царстве, в советском государстве жил-был художник…

Не-не, не то. Совсем не то. Не благословил.

Почему художник? Опять художник… опять повальное пьянство, пустая болтовня и сомнительные личности в заглавных партиях.

Хорошо, художника в отставку. Не нужен нам художник. Пусть будет бомж. Экзотично и актуально.

Ни в котором царстве, в советском государстве жил-был бомж по кличке Пьеро.

Так. Уже лучше. Но почему Пьеро в советском государстве? Гм… Этого точно никто не знал. Болтали разное. Говорили, например, что когда этот Пьеро напивался как сукин сын, то начинал всех стращать. А стращал таким манером: скалил редкие зубы, плевался и брюзжал: «Придет наше времешко, шавшем шкоро придет… Вшех доштану, никого не жабуду, у нас руки дли-и-инные». В общем, отдаленное сходство с известным персонажем было. В трезвом состоянии также угадывались общие черты: слаб, обидчив, ликом бледен, здоровье отсутствует.

Ладно. Пусть будет Пьеро. Пусть руки длинные. Но, черт побери, не с первых же страниц подставлять его читателю. У читателя от таких персонажей зуд в костях. Мутит читателя от этакой шпаны. Вон их в живой природе, на каждом углу сколько. Стоят родимые, в глаза тебе преданно смотрят, а у самих водки целый мешок, а в карманах одни доллары. Какая уж тут любовь.

Все. Пьеро тоже в отставку. На вторые роли где-нибудь пристрою отрицательным персонажем.

Тэк-с. С разбегу не получилось. Выбираемся из бурлящих вод, пока бездна не поглотила. Сушимся и рассуждаем здраво.

В одиночку мне до того ковчега не добраться. Напарник нужен. Один, ясное дело, затону. И все твари влюбленные останутся сиротами, и никто о них доброго слова не напишет и любовь их не воспоет. А будет мотать тот ковчег в грозных стихиях потопа, и летопись его странствия канет в небытие.

Но не бывать тому! Вперед на поиски товарища. Без промедления — в путь!

* * *

… куда вперед? на поиски какого товарища? — подумал я раздраженно в середине пути.

Все товарищи мои ужасно безответственные люди. Они измучены, раздражены, экзальтированны и постоянно впадают в депрессию. К тому же пьют безбожно. А выпив, возбуждаются и теряют моральные ориентиры, пока не уснут, кроткие, как дети.

С ними я потопну в том потопе раньше, чем допишу первую строчку.

Тут нужно нечто. Нечто неопределенное. Но непреходящее. И как можно менее реальное. То есть никаких правоборцев и диссидентов (а также пророков в данном конкретном Отечестве не предлагать). Coгpаждане исключаются начисто.

Нужно нечто отвлеченное и вечное, вроде Сфинкса. Или птицы вещей Гамаюн. Можно Чудо Лесное. Иль Заморское. Или такой персонаж — Лева Зверь. А? Или, к примеру, кот Баюн чем плох?

Сидит Баюн на дубе и растекается мыслию по древу, и волком по земли рыскает, и орлом под облакы ширяет… и поет! Все, что видит и слышит, — все поет.

А ночью по стране гуляет, желтым глазом посматривает да посвистывает. И все-то ему во тьме видно, каждая тварь земная и мелочь людская близка ему и понятна. И всю неправду в стране он подмечает, всякую нечисть высвечивает, и всех рэкетиров-качков он прищучивает и разборку им учиняет. И пощады от него не жди, потому что любит он землю родную, как нежный сын, а не как временщик Непомнящий.

Вот, вот кто мне нужен! Сразу видно, товарищ стоящий, не продаст. В нужном направлении выведет. Внутренний разлад уладит, взрывоопасную ситуацию погасит. А надо, так и споет, и соврет, и навеет (человечеству) сон золотой.

Господи, как кстати ты подвернулся, вовремя на глаза попался. Давай, кот, лети ко мне Красной конницей, спасай застрявшего в болоте бедолагу писателя!

— У нас тут опять модерн. Вернее, постмодерновый упадок. Короче, полный андеграунд. Слыхал про такое? Это когда все скисло, задохлось, полиняло, а жить надо. Это когда так жить нельзя, но хочется. Вдруг. И именно теперь. Это когда чувствуешь, что все, приехали, это конец, спасенья ждать неоткуда.

А внутренняя суть противится, ищет выхода, говорит: брось трепаться, спасет тебя только любовь. Садись и пиши роман о любви!

И что же?

Су-у-утками сидишь, в тему въехать пытаешься. Окна зашториваешь, телефон вырубаешь, веревками себя насмерть к столу прикручиваешь, глаза, кот, глаза закрываешь и… и… где вы, мысли? ау-у! где, падлы, прячетесь? Шуршат, как мыши в норе. Где шуршат? кого едят? А весь богатый, могучий, горячо и преданно любимый русский язык… м-м-м-м… Господи! съежился, как лежалый пирожок… жуешь, жуешь, а заглотить нету мочи.

И вдруг выплывает из потемок герой романа. Какой-нибудь Чикатило с удавкой в руке. Или некто Вертухаев Вохр Вохрович, при галстуке, с челюстью металлической во рту и ваткой в ухе. Только появятся, так начинаешь судорожно прикидывать, как бы их побыстрее выключить. Без сюжета и интриги, без биографии и некролога. Чтобы никто их не заметил, чтобы в русской литературе не застряли.

Нет, положительно, кот, надежда умирает последней. Если надежда помрет, все тогда, терять будет нечего. Тогда про Чикатилу отпишу и про ватку в ухе. А бомж Пьеро будет скалиться и брюзжать целую вечность. Представляешь, что это за роман получится? Серо-черно-сизюлевый с красной каемочкой. Бессовестный и наглый будет роман. А народ, его прочитавший, станет бесстыдным и черствым. Он подумает, что ему все дозволено, и примется бомбить все в округе. Ты же знаешь, как Слово народ возбуждает, какими крайностями чревато его воздействие. Оно может звать к прекрасному, а может и, наоборот, все очернить и толкнуть к вырождению.

Так вот, я уже начал вырождаться и готов очернять. Выручай, кот, ты древний, мудрый, народный, тебя Пушкин воспел, сидишь высоко, кстати, в ночи видишь…

Не молчи, Баюн, соглашайся, а то я дел понаделаю. Знаешь, какой я в беспамятстве? Страшное дело… Во мне все темное просыпается. Такое просыпается, что невозможно представить, что оно во мне есть. Ну, кот…

И договоримся так: никакой действительности, реализм под запрет, ни слова правды, об окружающей среде ни звука. Над вымыслом слезами обольемся, а? Баюн… обольемся?

— О’кей.

— Браво, дружище! Забудем сомнение и печаль, уныние и суету. К чертям убогость дня сегодняшнего. Я предлагаю взамен полет воображения, поток беззастенчивой фантазии, море чистейшего кайфа без сна и отдыха!

И пусть Вохр Вертухаевич гремит железной челюстью, а Чикатило ужом подползает к очередной жертве. Пусть бомж Пьеро прячет в пустом рукаве заточку. ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→