Что берешь в дорогу

Владимир Андреевич Добряков

Что берешь в дорогу

1. Вадим

Эта красотка с фарфоровыми глазами могла бы быть и полюбезней. В ее работе внимание и любезность просто необходимы. Пусть даже у нее в голове умещается целый телефонный справочник, пусть в считанные секунды она может ответить почти на любой вопрос, и все же по справедливости, по-человечески надо еще подумать — стоит ли держать такого работника в справочном бюро, этом тереме-теремке, что стоит на углу Пушкинской и шумного проспекта Победы.

— Я хочу узнать адрес… — сказал Вадим, испытывая отчего-то сильную неловкость.

— Ну-ну! — поторопила за стеклом кудрявая куколка. Тонкие пальцы ее с вишневыми полосками ногтей сжимали карандаш.

— Ах да! — спохватился Вадим. — Белова Люда, Людмила то есть…

— Отчество вашей Людмилы?

— Отчество?.. — Напрасно Вадим силился вспомнить: такими данными о бывшей однокласснице он не располагал.

— И, разумеется, не помните, с какого она года? — Кудрявая за окошком, похоже, издевалась над ним.

Самое бы время смекнуть ему, что затея эта дохлая, но он еще надеялся и верил — ведь справочное бюро!

— Ей девятнадцать лет, — словно желая укрепить свой пошатнувшийся авторитет, сообщил он. — Нет, уже двадцать. Наверное, исполнилось…

И этим окончательно все испортил.

— Молодой человек, не морочьте мне голову. В городе проживает девятьсот тысяч жителей, а вы хотите, чтоб по таким жалким данным я нашла человека! Следующий!

Ах, деловая, энергичная, современная представительница сервиса! Разве не видела она, как покраснел парень? Покраснел от полоски шеи над белым воротничком рубахи до мочек чуть оттопыренных ушей. Видела. Только не дрогнуло ее сердце, не пожалела. Зачем? Подобные чувства в перечне ее служебных обязанностей не предусмотрены. Нет такого правила — жалеть человека.

Но если пристыженный Вадим на кого-то и досадовал, то в первую очередь на самого себя. Уже не бил в уши накатной волной шум проспекта, по которому быстрее потоков машин гулял шальной октябрьский ветер, уже миновал высоченную «этажерку» с шестнадцатью рядами застекленных окон (когда уходил в армию, только рыли котлован под фундамент), а он все еще корил себя. Дубина! В самом деле, как можно среди такого скопища народа отыскать безвестную Люду! Хоть бы фамилия была какая-нибудь редкостная. Например, Шеенкова. Сабина Шеенкова с пышными каштановыми волосами сидела за третьей партой справа, как раз перед Людой. Вот действительно, редкая фамилия. Плюс имя, тоже на тысячу одно. Сабина Шеенкова. Это совсем не то, что Люда Белова. Беловых — пруд пруди. Даже у них в роте на эту фамилию отзывались сразу двое — Николай и Тиша. Да, Шеенкова — другое дело. Глазастая из справочного бюро, может, и рискнула бы поискать человека с такой фамилией. Вот Сабина удивилась бы: открывает дверь, а он — на пороге. Пожалуй, и обрадовалась бы. Ту записку на школьном новогоднем балу-маскараде он помнит до сих пор. Ленка Зайцева, зайцем и наряженная — в чепце с огромными торчащими ушами, без страха сновала с почтовой сумкой среди танцующих зубастых волков, тигров, неуклюжих роботов, снегурочек я гордых космонавтов.

— Стой, Глебов, стой! — подскочив к нему, сказала Ленка и, чуть покраснев, схватила за руку, будто он собирался куда-то бежать. А куда бежать, зачем? Наоборот, скрестив на груди руки, в картонной маске льва, он, словно памятник самому себе, застыл у окна, украшенного серебристыми гирляндами и Дедом Морозом, нарисованным на стекле. Среди мелькавших пар Вадим выделял одну — Люда и Сергей. Уже четвертый танец они кружились вместе. Люда, одетая в украинский костюм, с венком разноцветных лент, была чуть выше Сергея, но это ее не смущало. Танцевала с таким удовольствием, что Вадим не решался и шага сделать в их сторону. Разве сравниться ему с Сережкой Крутиковым, первым школьным танцором?

— Слышишь, Глебов, — держа его руку, растерянно говорила Ленка, — писем, столько раздала писем — ужас!.. Где же тебе-то?.. Было же… Ага! — наконец отыскала она в почтовой сумке маленький бумажный треугольник. — Вот… Вообще-то надо бы тебя, печальный Чайльд Гарольд, заставить станцевать со мной… — Она опять покраснела и тряхнула кудряшками, рыжевшими из-под белого чепчика с заячьими ушами. — Но так и быть: заяц щадит царя зверей! Спешу! Получай…

Вадим торопливо развернул тщательно сложенный листок. То послание он и сейчас помнит.

«Великолепный лев! Время ли скучать? Приглядись: в карнавальной толпе — юная привлекательная индианка в розовом газовом шарфе. Лишь на тебя обращен ее взгляд. О, как много он обещает!..» В конце записки стояли инициалы: «С. Ш.».

Впрочем, и без них он мог бы определить автора: прозрачный шарф был накинут на обнаженные плечи лишь одной Сабины Шеенковой. Плечи ее, пожалуй, даже слишком были открыты — вряд ли бы кто еще из девочек решился на такую смелость.

Назвав себя привлекательной, Сабина не погрешила против истины. Тогда, в десятом, она выглядела совсем взрослой. Сколько раз мальчишки — одни со смущением и робостью, другие с откровенным интересом — останавливали взгляд на ее красивых стройных ногах, на кофточке, туго облегавшей уже высокую грудь. И Вадим смотрел.

Наверное, и он тайно подсовывал бы ей записки, как делали многие ребята, с приглашением пойти в кино или на каток в парк, где с наступлением морозов аллеи и центральную площадь заливали водой. Но записок Вадим не писал.

Не писал из-за Люды. «Девочка оправа» называли ее в седьмом классе за высокий рост. На уроках физкультуры, когда ученики выстраивались в шеренгу, Люда стояла первая с краю.

Да, так ее прозвали в седьмом, в том самом памятном Вадиму учебном году, в котором было еще более памятное ему второе сентября. Если бы можно было вычеркнуть тот день из памяти, а еще лучше — сделать так, чтобы его вообще не существовало…

Послание «индианки» поразило Вадима своей откровенностью. Поспешно спрятав письмо, он вдруг подумал, что Сабина в любую минуту может подойти к нему и пригласить на танец. А что отвечать ей на письмо, что говорить?.. Он растерялся. Последний раз обиженно взглянул на Люду, продолжавшую танцевать с Сережкой, и, словно оправдывая этим свое решение, незаметно вышел в коридор.

Домой он вернулся расстроенный, сердитый, и, лежа в кровати, никак не мог понять, на кого же больше зол — на Люду, Сабину или на самого себя? Перечитал торопливые, закруглявшиеся на концах строчки ее письма и ясно, будто все еще находился в школьном украшенном зале, увидел прозрачный шарфик Сабины, развевающиеся каштановые волосы и стройные, крепкие, высоко открытые ноги. Вадим вздохнул и спрятал треугольник письма подальше под матрас, — чтоб вдруг не нашла сестра.

Это письмо Сабины он хранил больше месяца — до той февральской пятницы, когда всем классом ходили в театр. Поход в театр организовала Люда Белова, отвечавшая за культмассовый сектор. И в театре он сидел с ней рядом, а потом пошел провожать ее домой. Нет, лучше не думать, что случилось потом…

Вспоминая эти почти трехлетней давности события, Вадим прошел к автобусной остановке и, прячась от ветра за тонкой стенкой из синего пластика, стал ждать. Скоро вдали показался автобус, но Вадим вдруг оставил свое ненадежное укрытие и поспешил через улицу в кафе. Там за широкой я прозрачной дверью только что скрылись три девушки. «В красном пальто которая, — подумал Вадим, — тоже высокая. Как Люда… Хоть чашечку кофе проглочу, насквозь ветер продырявил…»

2. Мать и дочь

О том, что она пригласила Виталия домой, Люда хотела сказать матери в тот же вечер, но Татьяна Ивановна сидела в теплой кухне за столом, обложившись бумагами, и на старинный манер, не пользуясь никакой электроникой, с пулеметной скоростью стучала сухими костяшками счетов.

— С самого обеда бьюсь, — не поднимая головы, пожаловалась мать. — Пришлось домой взять работу. Плавает трояк, будто пробка на воде, никак не найду ему места.

Люда подержала озябшие пальцы над синими язычками горелки и, вместо того чтобы сказать о Виталии, заметила:

— Ветер с ног валит. Когда уже кончится?

— В твоей комнате всего четырнадцать градусов. У окна не стой. Свистит невозможно. Что с этим трояком делать? Не сходится баланс…

Ночью ветер утих, и Люда, открыв утром глаза, с радостью увидела, что ветви тополя, желтовато подсвеченные солнцем, замерли за окном в неподвижности. А на длинном голом прутике суетится верткая синичка — была бы открыта форточка, может, и залетела бы в гости. Ей бы понравилось. В комнате уже было тепло и уютно и, словно в праздник, вкусно пахло жареными пирожками.

Люда улыбнулась синичке, и та мигом перепорхнула еще ближе к стеклу, будто ей только и заботы было — с утра пораньше обрадовать девушку.

Часы с капроновым черным ремешком, лежавшие на тумбочке, еще позволяли минут десять понежиться в постели, но Люда услышала в прихожей шаги и откинула одеяло.

— Мама! — рывком отворила она дверь. — Доброе утро! Видишь, какое солнце!

— Доча, а почему босиком? Надень что-нибудь на ноги. Смотреть не могу, пол настыл, холодный. Мало по больницам лежала?

Ох, молодость беспечная! Видно, и правда забыла про долгие больничные месяцы — стоит, улыбается. Татьяна Ивановна сбросила с ног тапочки.

— Живо надевай!

Про больницу Люда не забыла. Вошла вслед за матерью в кухню и села напротив стены, где на кафельных плитках солнце нар ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→