Алексей Ерошин

НОЧНОЙ КАМЕНЩИК

Тишина наступала примерно в половине первого. По будням, конечно. По праздникам, выходным — бывало и позже. Шаги в коридорах малосемейки затихали, умолкала музыка, замирала вода в трубах — дом засыпал. Но это была не та тишина. Дом еще долго успокаивался, устраиваясь на ночь. Эхо дневных звуков блуждало по лестничным пролетам, вездесущие проныры-сквозняки подыскивали место ночевки, вздрагивали холодильники, потрескивали остывающие телевизоры — какой-то невнятный гул все равно давил на уши. Настоящая тишина наступала в половине второго. Ольга наслаждалась ей, блаженствуя в звенящей пустоте, и только потом засыпала. Но только не сегодня. Она накинула халат, взяла сигареты и вышла на балкон, поеживаясь от промозглой майской прохлады.

Мегаполис разрастался стремительно, как раковая опухоль. Еще буквально вчера под окнами стояли частные домишки с покосившимися сараюшками, утопающие в буйных кущах сирени пополам с войлочной вишней, а сегодня — раскинулась новостройка. И в темном лабиринте цокольного этажа кто-то настойчиво стучал и стучал звонкой кельмой по свежей кладке.

Ольга щелкнула зажигалкой, раскурила сигарету и затянулась. Теплый горький дым потек в грудь, обволакивая легкие привычной отравой. Надо было давно бросить поганую привычку, да все не выходило. Метастазы каменного монстра глубоко проникли в тело.

Простакам кажется, что Мегаполис кончается там, куда доползают его улицы. Но это только видимость, его показные щупальца. Есть и другие, невидимые. Те, что дотянулись проселками до самых дальних деревень и опутали каждого их жителя. Выдрали тех, у кого корни оказались послабей, затянули в жадную каменную глотку, чтобы жевать, жевать, жевать, перемалывать в труху, по капле выпивая душу, иссушая ее, обращая в камень — основу собственного благополучия.

Днем Ольга приносила жертвы каменному Молоху — работала в маленькой сувенирной лавке. И только ночь была в ее распоряжении — до этого самого момента. Теперь, наверное, Город послал кого-то из ревностных служителей своих отобрать последнее — полчаса тишины перед провалом в привычное забытье.

«Вот сукин сын, — думала Ольга, облокотясь на перила, — дня ему мало — стучать». Она понимала, конечно, что все это глупость, мания, детский каприз, что тишины вообще не бывает. Но там, в деревне, были живые звуки — вздыхала в хлеву корова, сонно переступая с ноги на ногу, мыши в подполье шуршали, попискивая, на дальнем краю деревни дежурно побрехивали собаки. За раскрытым окном шелестела листьями яблоня, на пределе слышимости стрекотали нетопыри, проносясь над крышей в погоне за ночными бабочками. Сверчок скрежетал за печкой. Ходики, конечно, гремели. Но как-то неторопливо, размеренно и уютно, что ли. Они не любили демонстрировать скоротечность жизни, отсчитывая минуты по-старинке, и только подчеркивали тишину и покой. Тот самый, которого здесь так не хватало.

Ольга проводила взглядом красный метеорный след окурка. Ночной каменщик все не унимался. Кельма продолжала постукивать торопливо и звонко, и ночная сырость разносила этот стук далеко окрест. Между тем, движения никакого на стройке не наблюдалось, кроме неясной тени в окне вагончика сторожа.

Ольга накинула пальто прямо на халат, сунула босые ноги в холодные туфли, вздохнула и выскользнула за дверь. Она не очень представляла себе, что скажет этому странному каменщику, да и скажет ли вообще. Звуки манили, звали, непостижимым образом пронизывая стены — звали именно ее. Потому что — Ольга это чувствовала — во всей округе не спали только трое: она, сторож и этот некто с кельмой.

Она на цыпочках прошла по гулкой пустой кишке коридора и спустилась к вахтерской. Дежурная бабулька похрапывала, уронив голову в кроссворд. Ольга неслышно пересекла вестибюль, заставленный велосипедами о трех колесах и детскими колясками, и вышла на улицу.

У земли звуки были слышнее. По ногам сквозил свежий ветер, уберегшиеся от вырезки тополя царапали ночную черноту корявыми узловатыми пальцами, стараясь дотянуться до бледных мерцающих звезд. Вокруг было пусто и жутковато. Забор стройплощадки начинался сразу за дорожным бордюром, и походил на Ольгин бюджет — зиял большими дырами. Посредством дыр население боролось, как могло, с расползанием Города — тащило для бытовых нужд все, что плохо лежало. Но дом, невзирая на это, рос — быстрей, чем его успевали растаскивать.

Ольга в студенчестве подрабатывала на стройках, и нашла, что с тех пор мало что изменилось — за забором петляла между штабелями плит и кирпичей разбитая подъездная дорога, освещенная бдительным оком прожектора. На рельсах дремал длинный и тощий, как цапля, башенный кран. От земли на цокольный этаж вели грубо сколоченные деревянные мостки. Идти внутрь было страшновато. Ольга подобрала валявшийся неподалеку холодный увесистый кусок арматуры и поднялась по скрипучим доскам в темный лабиринт.

Звонкий стук стальной кельмы разлетался по пустым кирпичным извилинам. Сначала казалось, что звучал он отовсюду одновременно — сначала глуховато, как будто мастер выравнивал раствор, а потом звонко, словно он прилаживал кирпич. Ш-шик — та-та-та — так-так-так-так. И снова. Ольга прошла немного вперед, и ей стало казаться, что звук идет из недостроенной соседней комнаты. Прожекторный луч пересекал ее всю — совершенно пустую. Заляпанная раствором кельма лежала поверх рабочих перчаток на штабеле приготовленных кирпичей.

Ольге вдруг стало жарко. На секунду ей показалось, что кто-то глядит ей в спину из темноты. Она оглянулась испуганно, но никого не заметила. Между тем, невидимая кельма продолжала стучать. Ш-шик — та-та-та — так-так-так-так. Ольга закусила губу и звякнула в стену арматуриной. Невидимый каменщик замолк на секунду, а потом стук его кельмы раздался с другой стороны дома.

В дальнем конце лабиринта вспыхнул свет фонаря и послышались осторожные шаги по бетонной крошке. Ольга шагнула в тень, подняв арматурину на уровень плеча.

— Эй! — позвали оттуда. — Кто здеся? Выходи, а то как стрельну!

— Не подходи! — предупредила Ольга. — А то как дам!

В проеме показался силуэт невысокого коренастенького человечка. Луч его фонаря скользнул по бледному Ольгиному лицу, и тускло блеснул на поднятой ржавой железке.

— Ты зачем тут? Сумашеччая, чо ль?

— Стучит, — коротко пояснила Ольга.

— А-а-а… — неопределенно кивнул силуэт, — стучит. А кто — не пойму.

Ольга шмыгнула носом и выдохнула:

— Так это не вы стучали?

— Не. Да опусти палку-то, не бойся — сторож я. Не обижу. Стрелять не буду — пошутил я. Нечем стрелять. А и не возьмешь его стрельбой-то.

— Кого?

— Ну… Этого, кто стучит.

Ольга опустила дрын.

— А кто стучит-то?

Сторож погасил фонарь и шагнул в полосу света. Лицо у него было располагающее. Даром, что небритое и сморщенное, как сушеная слива, зато доброе.

— Кто… Кабы знать — кто… А ты-то никого не видала?

— Нет…

— То-то вот и оно… Прям тебе мистика какая-то. Дрожишь-то со страху, али замерзла?

— Сама не знаю, — призналась Ольга.

— Это я к чему, — пояснил сторож, — чайник у меня на плите. Идем, отогреисся. Да ты не боись, мне молодые девки уж ни к чему — седьмой десяток разменял.

— Я и не боюсь, — ответила Ольга, бросив арматурину на пол.

Сторож поднял палец:

— О! Глянь-кось, угомонился.

Заварки сторож не жалел. Чай у него был такой крепкий, что вязал во рту.

— Зови меня деда Жора, — представился сторож, высыпая на затертую клеенку зубодробильные сушки, — а с этими осторожней — они только чуток помладше меня будут. Ты их в чае размакивай.

— Ничего, — улыбнулась Ольга.

— А ты девка-то, я смотрю, деревенская, — угадал деда Жора.

— А вы как узнали?

— Дык, здешняя разве куда ночью сунется?

— Не знаю.

— Во-от. А коли деревенская — говори, как на духу: в мелкую нечисть веруешь?

— В кого? — переспросила Ольга.

— Да в кого — в шишей всяких, домовиков.

Ольга подула на черный кипяток в жестяной кружке и пожала плечами:

— Не знаю, я их не видела.

— Я тож не видал, — признался сторож, — а слыхать слышал. Тебя-то вон тоже — чего принесло? Стучит?

— Стучит. А чего стучит?

Деда Жора бухнул в кружку изрядную порцию смородинового варенья и принялся его размешивать, неторопливо побрякивая ложкой.

— Я так думаю — дом у него тут был, у домовушки-то. А как сломали — осиротел, бедолага. Домовикам ить прописка не положена. Вот и строит себе новое жилье. Токмо домовик без приглашения не могёт селиться. А кто его пригласит, коли никто в него не верит? Потому — беда с ним будет. Озлобится, чудить начнет, шишимориться.

— Чего?

— Чего-чего… Шебаршиться, беспокоиться. Пакостить по мелочи. Никому от него покою не будет. Посуду перебьет, пыли натащит. А ночью на грудь сядет — не вздохнуть, и ну дурь нашептывать, кошмарные сны напускать. От что бывает, когда домовик не при месте. Да что нынче домовик-то, коли сами хозяева не при месте. Ты, вона, чего не спишь, по стройкам ходишь? Душа, значится, не в порядке. А была бы в порядке — сопела бы щас мужику под мышку, ага?

— Ага, — согласилась Ольга. — А чего вы сами его не пригласите?

— Да приглашал уж. Не идет. Не то не нравлюсь я ему, не то не хочет в моем вагоне поселяться — он же временный. А может, и нету его вовсе, а я из ума уж выжил. Как думаешь-то — есть он или нет?

— Не знаю. Но ведь стучит кто-то?

— Да не стучит уж. Спугнули, чо ль… Или спать пошел.

— Да и мне пора, — сказала Ольга, — на работу завтра. Спасибо за чай, деда Жора.

— Да чо там. Заходи, ежли чо. Я всегда тута. Гвоздей вдруг надо, или доску какую — найдем. А то, может, поболтать. Ночами-то скука тута.

— Зайду, — пообещала Ольга ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→