Наплевать! Борьба за право

В. Вересаев

Наплевать!

Борьба за право

Всякое наше право создано борьбою. И прочны всѣ наши права только до тѣхъ поръ, пока мы готовы за нихъ бороться. Это можно одинаково сказать и про право отдѣльнаго человѣка, и про права народа.

Въ давнія, первобытныя времена человѣкъ сталъ приручать дикихъ животныхъ, — коровъ, козъ, овецъ, приручилъ и сказалъ: "это мое стадо!" Вырубилъ участокъ лѣса, выкорчевалъ пни, распахалъ, засѣялъ землю и сказалъ: "Это моя земля!" Онъ въ правѣ былъ бы ждать, что всякій признаетъ за нимъ его собственность: онъ трудился, приручалъ, рубилъ, пахалъ. Хочется другому имѣть стадо или пашню, — поработай, потрудись, какъ я! Звѣрья въ лѣсахъ много, земли, — сколько угодно. Однако недовольно было человѣку сказать: "это мое!", чтобы всѣ другіе признали за нимъ его право. Пришелъ другой человѣкъ, — и отобралъ у него его стадо, и снялъ за него хлѣбъ съ пашни. И только тогда всѣ признаютъ за нимъ его право на его стадо и землю, только тогда никто не станетъ его трогать, когда человѣкъ покажетъ, что онъ умѣетъ отстоять свое право и никому не позволитъ нарушить его.

Теперь представимъ себѣ, что рядомъ съ этимъ человѣкомъ другіе люди тоже завели себѣ по стаду или обработали по участку земли. Всѣмъ имъ будетъ очень выгодно соединиться вмѣстѣ и сообща защищать отъ чужихъ людей свое право на владѣніе скотомъ и землею. Если какой хищникъ обидитъ одного, — за него станутъ всѣ, всѣ заступятся за каждаго, потому что иначе сегодня обидятъ другого, а завтра — меня. Но чтобы дѣло было по-прочнѣе, люди устанавливаютъ законъ, что стадо принадлежитъ тому, кто его вырастилъ, а земля тому, кто ее обработалъ. Согласны-ли другіе люди съ такимъ закономъ, или нѣтъ, — все равно: имъ теперь приходится подчиниться не только потому, что это справедливо, а и потому, что, если кто попытается нарушить законъ, то все общество дружно встанетъ на защиту своего права и заставитъ человѣка подчиниться закону.

Такъ было въ древнія времена. Такъ было позже. Такъ оно и теперь. Всякій законъ, всякое право соблюдаются лишь тогда, когда за ними стоитъ сила, готовая ихъ защищать. Также и всякое новое право, всякій новый законъ можно завоевать только борьбою. Пока человѣкъ проситъ и ходатайствуетъ, онъ ничего не добьется. Защитникамъ старыхъ правъ невыгодно отказываться отъ нихъ, и уступаютъ они только силѣ. И вотъ тогда другъ противъ друга стоятъ двѣ партіи, два класса. И оба заявляютъ что они стоятъ за право. Только одни стоятъ за право прошедшее, за то, чтобы, все осталось такъ, какъ есть. Другіе стоятъ за право будущее, за то, чтобы стало иначе, чѣмъ теперь; они стоятъ за вѣчно-новое рожденіе и обновленіе права.

Путемъ такой вѣковой борьбы, упорной и жестокой, наріодъ добывалъ себѣ всякое новое право, — уничтоженіе рабства, крѣпостничества, свободу слова и вѣры, право самому распоряжаться своею судьбою. Куда мы ни посмотримъ, мы вездѣ увидимъ, что рожденіе права, какъ и рожденіе человѣка, сопровождается тяжелыми родовыми муками.

Ни одно новое право не дается народу само собою. Онъ долженъ за него бороться и спорить, сражаться и истекать кровью. Слѣдуетъ-ли жалѣть, что это такъ? Именно страданія и борьба создаютъ между народомъ и его правами такую-же внутреннюю связь, каку между матерью и ребенкомъ создаютъ материнскія родильныя муки и опасность смерти. Дареное право, или право, добытое безъ труда, это — то же самое, что ребенокъ, найденный подъ капустнымъ листомъ: кто станетъ его особенно беречь? Первая встрѣчная собака яли ворона утащитъ его изъ-подъ капустнаго листа, и никто даже не замѣтитъ этого. Но мать, въ крови и мукахъ родившая дитя, сумѣетъ сберечь его и не позволитъ отнять у себя.

Точно такъ же и народъ никогда не отдастъ назадъ тѣхъ правъ и учрежденій, которыя онъ завоевалъ кровавымъ трудомъ. Можно прямо сказать: народъ тѣмъ сильнѣе любитъ свои права, тѣмъ упорнѣе готовъ защищать ихъ, чѣмъ труднѣе онъ ихъ добылъ, чѣмъ дольше и настойчивѣе за нихъ боролся. Крѣпкая связь народа съ его правами вытекаетъ не изъ привычки, а изъ жертвъ. Если судьба благоволитъ къ какому-нибудь народу, то она не даритъ ему того, въ чемъ онъ нуждается, и не облегчаетъ ему пути къ его достиженію, а, наоборотъ, затрудняетъ ему этотъ путь. Въ этомъ смыслѣ можно сказать съ полною рѣшительностью: борьба, которая потребна для рожденія права, есть не проклятіе, а благословеніе.

Не только весь народъ, но и каждый человѣкъ въ отдѣльности каждую минуту долженъ быть готовъ защищать свое право.

Скажемъ, кончилъ плотникъ въ городѣ свою работу, спѣшитъ ѣхать въ деревню. А хозяинъ при расчете обчелъ его на рубль. Чтобы взыскать съ хозяина этотъ рубль, нужно на нѣсколько дней задержаться в городѣ, нужно ходить по всякимъ мѣстамъ, обращаться, можетъ быть, къ адвокату. Въ десять, въ двадцать разъ больше проживешь и просудишь! Стоитъ-ли такъ канителиться изъ-за рубля? Конечно, пріятно бы проучить мерзавца-хозяина, да что подѣлаешь? Выругается рабочій, скажетъ хозяину: "разживайся, подлецъ, съ моихъ денегъ!" — и уѣдетъ въ деревню.

Плотникъ поступилъ, какъ будто, правильно: большiя-ли деньги рубль? Стоитъ-ли изъ-за нихъ терять десять, двадцать рублей? Разсчетъ прямой. Но онъ не разсчиталъ одного: именно потому-то хозяинъ и обсчиталъ его, что знаетъ русскаго человѣка, знаетъ, что онъ не умѣетъ постоять за свои права. Если бы каждый обсчитанный рабочій твердо и упорно боролся за свое право съ хозяиномъ, хозяинъ не посмѣлъ бы жульничать при расчетѣ. Главное дѣло тутъ вовсе не въ рублѣ, не въ убыткѣ, а въ поруганномъ правѣ, въ совершенной надъ человѣкомъ несправедливости. Противъ этого человѣкъ обязанъ бороться всѣми силами, не разсчитывая рублей и копеекъ.

Скажемъ теперь, пріѣхалъ какой-нибудь англичанинъ въ чужой городъ. Прожилъ онъ, сколько ему было нужно, уѣзжаетъ. Хозяинъ гостиницы насчиталъ на него лишній гривенникъ. Англичанинъ ни за что не заплатитъ его. Какъ бы онъ ни спѣшилъ, — онъ останется въ городѣ на неделю, на мѣсяцъ, затративъ сто, двѣсти рублей лишнихъ; но своего добьется, и гривенника хозяину не заплатитъ.

Русскому человѣку это будетъ только смѣшно. Онъ скажетъ:

— Ну, что за сутяжничество! Стоитъ-ли того! Сколько хлопотъ, непріятностей, — и все изъ за какого-то гривенника! Какъ не стыдно!

Иной добрый человѣкъ даже готовъ будетъ пожертвовать англичанину собственный гривенникъ, чтобы только избавить его отъ всѣхъ этихъ хлопотъ, и очень удивится, если англичанинъ съ негодованіемъ откажется. Чего же ему нужно?

Англичанину нужно, чтобы никто не смѣлъ нарушать его правъ. За это онъ готовъ бороться до послѣдней копейки, до послѣдняго издыханія. Въ этомъ-то вотъ и есть причина того, что въ Англіи царствуетъ настоящая свобода, что никто не смѣетъ нарушить правъ англійскаго гражданина. Всѣ знаютъ, что за свое право англичанинъ будетъ держаться и зубами, и ногтями, что противъ малѣйшаго его нарушенія онъ будетъ бороться изо всѣхъ своихъ силъ и успокоится только тогда, когда возстановитъ свое право.

У насъ — какъ разъ наоборотъ.

Русскій писатель Глѣбъ Успенскій разсказываетъ вотъ про какой случай. Ехалъ онъ какъ-то на пароходѣ но Волгѣ. Въ буфетной каютѣ сидѣли за столикомъ нѣсколько человѣкъ и пили чай. А рядомъ за бутылкою водки сидѣлъ урядникъ; подвыпилъ онъ уже порядочно.

Пароходъ отошелъ отъ города Углича. Одинъ изъ собесѣдниковъ сталъ разсказывать, какъ императоръ Николай Первый когда-то осматривалъ Угличъ. Есть тамъ очень древній дворецъ. Одинъ купецъ и поусердствовалъ: закрасилъ на дворцѣ всѣ старинные рисунки, раззолотилъ букетами, ждетъ, что царь его похвалитъ. А царь, какъ увидалъ, — разсердился: "какой дуракъ посмѣлъ это сдѣлать?!"

Урядникъ вдругъ какъ вскочитъ:

— Ка-акъ?.. Дуракъ?… Про священныхъ особъ?!.. Протоколъ!

Поднялъ цѣлый скандалъ. Оретъ:

— Про государя-императора такія слова?.. Нѣтъ-съ, господа политическіе! Не позволю-съ! Нѣтъ-съ!

— Да ты съ ума сошелъ! Чучело пьяное!

Урядникъ дрожалъ отъ злобы и трясъ пальцемъ передъ лицомъ каждаго изъ обвиняемыхъ.

— Не поз-во-лю! Не позволю политическихъ поступковъ!

— Не смѣй, пьяный ты человѣкъ, позорить насъ передъ народомъ!

Урядникъ кричалъ:

— За носъ! За носъ политическихъ преступниковъ! Не уйдетъ отъ меня! За носъ, за носъ его, въ темненькое мѣсто!

Хотя онъ и былъ озлобленъ, и трясъ грозящимъ пальцемъ у лица каждаго подсудимаго, но исполнить этого не посмѣлъ и вмѣсто того на самомъ себѣ представилъ, какое униженіе будетъ для преступника, если онъ, урядникъ, приведетъ въ дѣйствіе свое право. Злоба его была такъ велика, что онъ рѣшительно забылъ о собственномъ своемъ носѣ и теребилъ его съ тою-же злобою, какъ бы у него въ рукакъ былъ носъ преступника.

— Оторвешь носъ-то! — громко сказалъ кто-то изъ толпы.

Но урядникъ не унимался.

— Вотъ какъ! Вотъ какъ-съ! Пожалуйте, господинъ преступникъ, въ контору для протокола!

И онъ самъ притянулъ себя за носъ книзу, согнулся, какъ согнулся бы, по его мнѣнію, преступникъ, и, дергая за воображаемый носъ, изображалъ, какъ онъ неумолимо тянетъ преступника съ парохода въ контору.

— Вѣдь, ей-Богу, оторветъ носъ-то!

— Брось! Носъ-то посинѣлъ!

Всѣ кругомъ хохотали, но обвиняемые, на которыхъ оралъ урядникъ, сами находили, что надобно составить протоколъ на слѣдующей-же пристани и вызвать исправника.

— Исправника?! — неистово захрипѣлъ урядникъ и показалъ шишъ. — Вотъ что исправникъ для меня означаетъ! Моя священная обязанность… Вотъ что мнѣ исправникъ!

Капитанъ парохода сказалъ:

— Очень жалѣю, что не ссадилъ тебя на мели.

— Ссадите его, въ самомъ дѣлѣ, на берегъ!

— Нѣтъ, пускай протоколъ пишетъ. Посмотримъ. Мы и сами протоколъ составимъ!

Урядникъ ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→