Дочь генерала

Нельсон Демилль

Дочь генарала

О чем уста молчали мертвецов при жизни их,

Поведать смогут вам они лишь после смерти:

Пыл откровенья мертвых несравним с тем языком, что

Даровал Бог смертным.

Т.С. Элиот «Четыре квартета»

Глава 1

— Здесь не занято? — обратился я к привлекательной молодой женщине, сидящей за столиком в баре офицерского клуба.

Она скользнула по мне равнодушным взглядом и уткнулась в газету.

Я сел напротив нее и поставил на столик бокал с пивом. Не отрывая глаз от газеты, женщина молча потягивала бурбон с кока-колой.

— Частенько заглядываете сюда? — поинтересовался я.

— Отстаньте.

— Ваш пароль?

— Не нарушайте границ!

— А раньше мы с вами не встречались?

— Нет.

— Да. В штаб-квартире НАТО в Брюсселе, на приеме.

— Возможно, вы правы, — согласилась она. — Помнится, вы еще там напились и наблевали в крюшонницу.

— Мир тесен, — вздохнул я, имея на то все основания: сидящая напротив меня дама, Синтия Санхилл, была больше чем случайная знакомая. Когда-то у нас с ней даже было что-то вроде романа. Но теперь она предпочитала об этом не вспоминать.

— Это тебя стошнило, — напомнил я ей. — А все из-за этого кукурузного виски с кокой! Ведь говорил же тебе: не пей это пойло, оно вредно для твоего желудка.

— Для моего желудка вреден ты!

Можно было подумать, что это я ее бросил, а не наоборот.

Мы сидели в коктейль-холле офицерского клуба при гарнизоне Форт-Хадли, штат Джорджия. Был час блаженства, и все вокруг наслаждались им, кроме нас. На мне был голубой гражданский костюм, на ней — милое розовое платье из трикотажа, которое удачно подчеркивало ее загар, темно-рыжие волосы, карие глаза и прочие части ее тела, вызывавшие у меня самые нежные воспоминания.

— Ты в командировке? — спросил я.

— Это не предмет для обсуждения.

— Где ты остановилась?

Вопрос повис в воздухе.

— Долго еще здесь пробудешь?

Она вновь уткнулась в газету.

— Ты вышла за того парня, с которым путалась на стороне?

— Это с тобой я путалась на стороне, а с ним мы были помолвлены.

— Согласен. Так вы все еще помолвлены?

— Не твое дело.

— Могло бы стать и моим.

— Никогда, — сказала она и спряталась за газетой.

У нее на пальце не было обручального кольца, но при нашей профессии, как я убедился еще в Брюсселе, это не играло особой роли.

Синтии Санхилл уже перевалило за двадцать пять, мне же — всего лишь за сорок, так что наш любовный роман нельзя было назвать майско-ноябрьским. Это был скорее альянс мая с сентябрем, возможно, даже с августом. Он длился почти год, пока мы были в командировке в Брюсселе, а ее жених, майор войск специального назначения, служил в Панаме. Военная жизнь накладывает суровые ограничения на личные отношения, а защита западной цивилизации обостряет у людей половое влечение.

Расстались мы приблизительно за год до этой неожиданной встречи, которую при складывавшихся обстоятельствах вернее было бы назвать дурацкой. Ни я, ни она не забыли старой обиды: я по-прежнему чувствовал себя оскорбленным, а Синтия кипела от злости. Обманутый жених тоже не остался равнодушным, судя по тому, что в последний раз я видел его в Брюсселе с пистолетом в руке.

Архитектура клуба в Хадли чем-то напоминала испанский стиль, и, быть может, поэтому мне вдруг вспомнилась «Касабланка» Мура.[1]

— «Из всех портовых кабаков она избрала мой», — едва слышно произнес я, однако Синтия либо не поняла намека, либо не была склонна понимать, но только она даже не улыбнулась, продолжая изучать «Старс энд страйпс», газету, которую вообще никто не читает, во всяком случае, на людях. Она была образцовым, преданным долгу и ревностным солдатом, лишенным цинизма и вселенской усталости, проявляющихся у большинства военнослужащих после нескольких лет армии.

— «Сердца переполняют страсть, ненависть и ревность», — не унимался я.

— Пошел вон, Пол, — бросила Синтия.

— Прости, что разрушил твою жизнь, — искренне сказал я.

— Ты неспособен омрачить мне даже дня.

— Ты разбила мне сердце, — продолжал я все в том же тоне.

— Я с удовольствием разбила бы тебе башку, — с не меньшей искренностью отозвалась она, и я понял, что мои слова разбудили в ней что угодно, но только не страсть.

Подавшись вперед, я принялся декламировать лирические строки, которые когда-то нашептывал ей в минуты близости:

Лишь Синтия мне услаждает взор и слух ласкает мой!

Судьбы я не ищу иной, как быть всегда с тобой.

Пленила сердце ты мое, и вот у ног твоих, о Синтия,

Лишь об одном молю: убей, но не гони!

— Так и быть, подыхай! — сказала она и ушла.

— Повтори еще разок, Сэм, — осушив бокал, обратился я к бармену и направился к стойке, за которой уже сидели люди, кое-что успевшие повидать в жизни, о чем красноречиво свидетельствовали медали, нашивки и орденские планки на их кителях: за бои в Корее и во Вьетнаме, за операции в Гренаде, Панаме и в Персидском заливе.

— Война — отвратительная штука, — произнес мой сосед справа, седовласый полковник. — Но нет ничего страшнее оскорбленной женщины.

— Аминь! — кивнул я.

— Я наблюдал всю сцену в зеркале, — пояснил полковник.

— Да, забавная штука зеркало в ресторане, — рассеянно заметил я.

— Вот именно, — хмыкнул полковник, продолжая рассматривать мое отражение. — Ты в отставке? — спросил он, сбитый с толку моим цивильным нарядом.

— Да, — соврал я, тем самым воодушевив полковника на следующую занимательную сентенцию.

— Армейским бабам приходится садиться на корточки, чтобы пописать, — наморщив лоб, изрек он. — Попробуй-ка проделать это с полной боевой выкладкой в шестьдесят фунтов[2] весом. Пойду выпущу из дракона пар, — добавил он и отчалил в направлении мужского туалета.

Я тоже покинул бар и окунулся в душный августовский вечер, где меня поджидал мой «шевроле-блейзер». Мне хотелось поскорее выбраться из центра гарнизона, этого нагромождения казарм, бакалейных лавок, складов и ремонтных мастерских.

Форт-Хадли, маленький гарнизон в южной части Джорджии, был заложен в 1917 году и первоначально предназначался для обучения новобранцев, которым предстояло отправиться прямиком в мясорубку Западного фронта. Общая же территория, охваченная армией, довольно значительна — более ста тысяч акров[3] лесистой местности, удобной для тренировок, маневров, обучения выживанию и методам ведения партизанской войны.

Пехоту здесь уже больше не муштруют, поэтому большинство казарм опустело, зато прочно обосновалась так называемая «школа психологических операций», назначение которой весьма туманно или, если выразиться поделикатнее, имеет экспериментальный характер. Насколько я могу судить, этот учебный центр создан для подготовки специалистов по психологическим боевым операциям. Здесь учат преодолевать стрессы в условиях изоляции и в безлюдной местности, выживать без пищи и воды, угадывать моральный настрой противника, короче говоря, играют во всяческие заумные игры. Быть может, то, что я скажу по этому поводу, кому-то и не понравится, но, насколько я изучил армейские порядки, любая светлая идея заканчивается там банальной муштрой, парадной мишурой и вычищенными до зеркального блеска сапогами. И Форт-Хадли, сдается мне, не является в этом смысле исключением.

К северу от гарнизона вырос городок Мидленд, населенный отставными военными, гражданскими лицами, обслуживающими базу, торговцами и людьми, к военной службе не имеющими никакого отношения и обосновавшимися здесь по прихоти судьбы.

Известно, что в 1710 году на этом месте была английская фактория, до этого — сторожевая застава испанской колонии Святого Августина во Флориде, а еще раньше — индейский поселок. Поселок сожгли испанцы, их самих выкурили англичане, французы запустили красного петуха на английскую факторию, а во время революции британская армия спалила и развеяла по ветру французский форт. Наконец, в 1864 году здесь устроили большой пожар янки. И, глядя на это место сегодня, трудно не задаться вопросом: а для чего все это было нужно? Так или иначе, сейчас здесь имеется надежная добровольная пожарная команда — на всякий случай.

Выехав на шоссе, опоясывающее Форт-Хадли и Мидленд, я взял курс на север, где на отшибе располагалась стоянка автоприцепов-трейлеров. В одном из них я временно и обосновался, и, как выяснилось, довольно удачно, если учитывать характер моей работы.

Теперь о том, чем я занимаюсь. Я служу в армии Соединенных Штатов. Чин мой не имеет значения, к тому же, принимая во внимание некоторые обстоятельства, это секрет. Дело в том, что я сотрудник службы криминальных расследований, сокращенно — СКР, а в армии, где, как известно, отношение к чинам и званиям особенно чувствительное, лучше всего вообще их не иметь. На самом же деле я, как и большинство сотрудников СКР, имею звание унтер-офицера, или уоррент-офицера, и отношусь, таким образом, к промежуточной категории между сержантским и офицерским составом. Это довольно удобный чин, поскольку он дает его обладателю почти те же привилегии, что и у офицера, но не возлагает на него офицерских обязанностей и ответственности, не говоря уже о прочей мышиной возне, связанной с этим. К уоррент-офицерам полагается обращаться как к гражданскому лицу, то есть «ми ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→