Сергей Кузнецов

ЖИТЕЙСКИЕ ИСТОРИИ

Сборник рассказов

Фантазия ре минор

Все говорят: нет правды на земле.

Но правды нет — и выше. Для меня

Так это ясно, как простая гамма.

Антонио Сальери.

(АС Пушкин — «Маленькие трагедии»)

Наверное, только тогда начинаешь понимать и ценить жизнь, когда каждое утро просыпаешься с мыслью о смерти. Чаще всего это происходит с людьми немолодыми, которые, вопреки времени, никак не могут смириться с состоянием старости и увядания. И хотя Николай Петрович не считал себя пожилым и говорил, что свое он еще не пожил, расцвет его сил был далеко позади, а впереди оставалось не так уж и много времени. Все чаще по ночам у него болело сердце, но еще чаще болела душа, и тогда он содрогался от неизбежности конца и впадал в долгие запои.

Однако в это утро Николай Петрович был далек от мыслей о смерти. Когда он открыл глаза, то увидел, что над ним нависло тяжелое грязно-зеленое пятно с мутными разводами, напоминающее объемное полотно халявного художника-абстракциониста, и в его одурманенную тягостным сном голову могла прийти только догадка о происхождении этого пятна на недавно побеленном потолке, и он подумал о соседях Пичугиных с верхнего этажа, у которых, видимо, снова прорвало трубу, что-то смутное и злое.

Раздавленный и жалкий, он пошарил рукой по крышке тумбочки в поисках привычной утренней сигареты, но нащупал лишь пустую коробку «Магны». Тогда он приподнялся и взял мятую жестяную банку из-под кофе, заменяющую пепельницу, пару раз встряхнул ее и выудил самый крупный окурок. Свесился с кровати, открыл дверцу тумбочки, нашел на полке мундштук из цветного стекла с мелкими трещинками, по-свойски продул, вставил найденный бычок и, откинувшись на подушку, закурил. Затягиваясь, он держал мундштук странным способом, прижав его большим желтым пальцем к ладони. На его правой руке не было двух пальцев. Среднего и указательного.

Вместе с вдыхаемым дымом возвращалась способность думать и чувствовать. Словно сработала сигнализация и в его мозг ворвалась боль, заставившая вспомнить то, что было вчера. На загаженном столе среди тарелок с остатками пищи лежала бутылка из мутного стекла и пустое горлышко ее, как пушечный ствол, было направлено на него. Он вспомнил, как накануне не удержался и стаканами выхлестал дорогой коньяк, который презентовал ему начальник и который он долго хранил, надеясь выпить не в гнетущем и жутком одиночестве, сидя за металлической дверью в своей тесной однокомнатной квартирке, а с кем-нибудь: или со случайным знакомым, отважившимся зайти к странноватому холостяку, или с женщиной, согласившейся остаться на ночь.

Сначала прерывистые, сигналы боли слились теперь в неумолкаемую пронзительную сирену. Он бросил курево и снова полез в тумбочку, достал упаковку «Понтала», распечатал и проглотил две капсулы, вспомнив навязчивую рекламу с импозантным мертвецом, встающим из шикарного дубового гроба и торжественно вещающим: «Наше лекарство поднимет даже мертвого!» «Ублюдки!» — прохрипел он и закашлялся. Когда кашель прошел, он затушил бычок и заставил себя подняться.

В это тоскливое субботнее утро, когда все мужчины нежились в постелях рядом с разомлевшими женами, он должен был собираться в командировку. И это было не впервой, потому что вот уже двенадцать лет он работал экспедитором в издательском предприятии «Воля». Снимая со спинки стула одежду, он натянул темно-серые брюки, надел уже несвежую белую рубашку и босыми ногами прошаркал в ванную комнату, где перед крапленым зубной пастой зеркалом затянул вокруг шеи черный галстук с серебристыми розами.

Землистого цвета лицо, отразившееся в зеркале, напомнило ему маску вампира в недавно увиденном фильме ужасов. Жиденькие черные усики казались приклеенными, а седеющие волосы на голове торчали во все стороны, и даже после того, как он их причесал, выглядели так, будто их подстригли тупыми ножницами. Он провел рукой по ощетинившемуся подбородку, но бриться не стал, решив, что в этой поездке ему не обязательно иметь представительный вид, ведь требуется всего-навсего передать в типографию оригинал-макет новой книги Шопенгауэра.

Заглянув в холодильник, он не обнаружил в нем ничего съедобного, кроме куска заплесневелого сыра. Он вырвал вилку из розетки и отшвырнул в сторону. Вспомнив что-то нехорошее, матюгнулся и начал складывать вещи. В потертый коричневый портфель, побывавший во многих городах экс-СССР, он бросил кипятильник, пачку чая, белую эмалевую кружку, заранее собранный туалетный набор и книгу Дэвида Вэйса «Убийство Моцарта». Сел на кровать и выпил стакан воды. Проверил, не забыл ли взять папку с бумагами. Надел туфли, накинул пальто и, не застегиваясь, вышел из квартиры, лязгнув на весь подъезд дверью.

Спускаясь по лестнице, он почему-то вспомнил предпоследнюю поездку в Уфу, беспокойную ночь в спальном вагоне у вокзала в одном купе с алкашами, запах блевотины и дешевого красного вина, тревожное и серое смутное утро, мокрый снег на неумытом лице, сизое и сырое небо, грязную дорогу с мчащимся КРАЗом, груженым строительными балками, сбитое на обочину обезглавленное тело мужчины в черном пальто и его голову, хрустнувшую под колесами прицепа. Ощущение неустроенности сменилось тогда состоянием обреченности, в котором он пребывал и теперь.

Стоя на остановке, он вспомнил про деньги, и из опасения, что может не хватить на обратную дорогу, вынул из внутреннего кармана пальто потрепанный дистрофический бумажник и принялся считать рубли. «Скоко щас времени, а?» — спросил кто-то. Обращались явно к нему. Какой-то прыщавый вечнозеленый подросток. «Десять-пятьсот… Ой, пол-одиннадцатого!» поправился он. «Я понял, понял», — прыснул юнец и поспешно отошел в сторону. Николай Петрович стыдливо спрятал бумажник и подумал: «А ведь точно, наглость — второе счастье!..» А парень показывал на него пальцем своей девчушке в косухе с затянутым почти до упора поясом: «Смотри! Смотри! Вон тот лоховоз! Вишь?»

В автобусе он по обыкновению рассматривал объявления и надписи в салоне и думал об упадке культуры. Нет, ну что это такое, в самом деле? «Не высовывайте из окон!» «Менты продаются по пять-десять штук и более без сдачи.» И объявление: «Лечим болезни органов.» Каких? Как глупо и пошло! Неужто это могли сделать нормальные люди?

На вокзале он первым делом купил бутылку пива «Балтика» и тут же, прямо из горлышка, несколькими глотками осушил ее и уже хотел было кинуть «чебурашку» в урну с надписью «ТОО Прана», как подскочил грязнолицый старик в ушанке с котомкой и выхватил бутылку из руки. Несчастное создание, подумал Николай Петрович и вздохнул.

После этого он пошел в кассу и купил билет на первый проходящий поезд. «Не поняла! До Мухинска и обратно?» раздраженно кричала кассирша. «Только туда!» — отвечал он.

Пройдя по рядам торговок, Николай Петрович купил нехитрый провиант в дорогу: булку хлеба, салями, пару банок «шпротов» и пучок зеленого лука. Когда он подошел к световому табло, объявили номер пути, на который пребывал его поезд. Он подошел к вагону первым, опередив группу баб с тележками в красных руках. Объемная проводница повела носом, почувствовав запах пива, недовольно посмотрел на него и взяла билет с паспортом. Сличив фамилию «Чернов» на билете с фамилией в паспорте, толстуха вернула документы со словами «Будете пить — высадим!» Во втором купе он нашел свободное место на верхней полке и повесил пальто, спиной чувствуя оценивающие взгляды.

Попутчики ему попались никудышние: пара молодых с ребенком, да еще, в довершение всего, старуха. Поезд тронулся, а они так и не проронили ни слова. Они были неинтересны друг другу. Женщина возилась с годовалым сынишкой, меняла ему очередные штанишки, а отец с невозмутимым видом уткнулся в книгу. Старуха же с безучастным лицом уставилась в одну точку, видимо, медитировала в трясущемся вагоне. Было бы гораздо хуже, если бы она лезла с разговорами, подумал Николай Петрович. Ну о чем они могут говорить, эти старперы? О ценах и о политике. О политике и о ценах. И так до тех пор, пока язык болтается.

После пива он чувствовал себя прекрасно. Командировка обещала быть недолгой. Николай Петрович раскрыл портфель и начал выкладывать приобретенную снедь на стол, давая попутчикам понять, что он намерен перекусить. Те поняли, и слегка неприязненно отодвинулись от захваченного им объекта. Когда-то он смущался и не мог нормально кушать в присутствии посторонних, но теперь ему было все равно. Насытившись, он заправил постель, поднялся на доставшуюся ему верхнюю полку и раскрыл книгу о Моцарте.

Николай Петрович любил дорогу и часто вспоминал о том, что Моцарт прожил 35 лет, 10 месяцев и 9 дней, из них он провел в пути 10 лет, 2 месяца и 8 дней. Эти цифры были аккуратно выписаны в его записную книжку. Если сосчитать, он тоже провел в поездках довольно много времени, но, разумеется, гораздо меньше, чем композитор. Такую работу он нашел случайно — по объявлению в газете, но так привык к ней, что не мыслил себя на другом месте. Частые командировки, новые впечатления, беготня по конторам и мельтешение лиц разгоняли скуку. Его философией стала дорога. Она петляла и уводила его от самого себя. Постоянные разъезды, как кадрики глупой и бессмысленной комедии под названием «Жизнь» мелькали перед глазами и не оставляли времени для раздумий.

Николай Петрович пытался читать, но не мог сосредоточиться. И вдруг издалека, как наваждение, зазвучали эти божественные звуки. Сначала еле слышно, затем все громче и громче. Тонкие пальцы пианиста легко опускались на белые и черные клавиши и от этих прикосновений рождалась прекрасная грустная мелод ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→