Лепта

Лепта

Мы живем в эпоху приготовления для человека лучшей жизни…

Мы должны быть бодры и достойны этого трудного переходного времени.

Александр Иванов

Часть первая

ВДОХНОВЕНИЕ ПЕТЕРБУРГА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Никогда не устанет удивляться Андрей Иванович тому, как начинается в юноше художник. Кажется, был всего-навсего способный рисовальщик, хорошо работал в натурном классе, складки греческих туник славно оттушевывал. И вдруг появилась в его рисунке душа! Ведь это любо-дорого посмотреть!

Андрей Иванович позвал Гришу Лапченко к себе в мастерскую, которая находилась в его квартире, тут же в Академии художеств, позвал, как нередко это делал, вроде бы потолковать об искусстве, а на самом деле и об искусстве потолковать и накормить домашним обедом способного ученика — несладко ведь живется ребятам на казенном содержании.

Декабрьский день уж померк, и Андрей Иванович рассматривал рисунок Гриши при свечах. Верно схватил Гриша напряженное тело Лаокоона{1}, опутанного змеями, неуловимыми штрихами передал не только его страдание, но и гордость… Надобно теперь, чтобы Гриша с других точек нарисовал героя. Пусть рука крепнет и развивается вкус на высоких образцах.

Андрей Иванович отложил рисунок, внимательно посмотрел на ученика: Гриша был хорош — черноглазый, чернобровый, что называется, писаный красавец. Правда, худ не в меру. Синяя казенная куртка как на вешалке болтается. Ну да были бы кости. Главное, понятлив Гриша… Андрею Ивановичу вспомнился Карл Брюллов{2}. Кто бы знал, как нелегко было его — своенравного, капризного — научить усидчивости, труду. Помог Лаокоон. Рисовал Карлуша скульптурную группу с разных точек сорок раз.

Андрей Иванович устроил рисунок Гриши на мольберте поверх своего картона «Целование Иуды», который выполнял для церкви военного поселения полка графа Аракчеева, потом присел рядом с Гришей. Был у него в мастерской старый, перемазанный красками диванчик, как раз двоим посидеть. Все в нем удобно и изящно: мягкое сиденье, гнутая спинка, подлокотники и ножки в виде львиных лап. Во время работы на нем нагромождались эскизы, книги. Пришел кто: Саша ли, сын, или, как сейчас, Гриша — садись, пожалуйста, рядом, покажи, что сочинил…

О том, за что богиня Афина покарала троянского жреца и сыновей его, наслав на них чудовищных морских змей, Андрей Иванович не раз рассказывал в классе. Сейчас ему важно было, чтобы молодой художник понял, отчего древние ваятели изобразили Лаокоона страдающим, но не кричащим от боли… Не в этом ли заключена суть искусства? Крик — это последняя ступень действия, а нужно, чтобы каждый, кто видит произведение искусства, мог предполагать, что было до этого момента и что будет потом…

Гриша Лапченко робко слушал. Он первый раз в мастерской Андрея Ивановича. Ему внове, что уважаемый профессор запросто говорит с ним. Внове видеть вокруг себя изобилие художнических принадлежностей. На полках теснятся бычьи пузыри с красками, баночки, кисти, кисточки в пучках, мелки, грифели, угольные карандаши. На длинном столе и под ним громоздятся чистые холсты, картоны. Тут и там — даже в застекленном шкафу, в котором хранятся книги с золочеными переплетами, белеют гипсовые слепки голов, торсов, ног и рук Лаокоона и его сыновей. Тут и там на стенах и на подставках помещены образа и картины. Грише хотелось бы рассмотреть их внимательно.

Андрей Иванович перехватил его взгляд, тоже посмотрел на картины. Они накопились тут за много лет. Его работы — автопортрет и портрет жены Екатерины Ивановны, подаренные профессором Григорием Ивановичем Угрюмовым{3} виды итальянского города Рима, картина сына Саши «Приам испрашивает тело Гектора», копия большой картины Карла Брюллова «Явление Аврааму трех ангелов», добросовестно выполненная Сашей же. Рядом с нею картина Карла «Нарцисс», купленная Андреем Ивановичем у академического совета. Ее он сам копирует…

Андрей Иванович продолжал разговор о Лаокооне, но скоро внимание его было отвлечено веселым девичьим смехом в гостиной. Это дочери Андрея Ивановича Катя и Маня и подружка их Варенька обсуждали предстоящую Катину свадьбу. Ее посватал художник Андрей Сухих.

Неожиданно в прихожей раздалось бряканье дверного колокольчика. Слышно было, как побежала по коридору крепостная девушка Арина, как вошел кто-то. Тут же постучали в мастерскую. Гриша — ему ближе — распахнул дверь. И отшатнулся. На пороге стоял сам президент Академии Алексей Николаевич Оленин{4}. Маленький, быстроглазый, он словно не заметил Гришу:

— Не удивляйтесь, милостивый государь Андрей Иванович, без посыльного решил обойтись. Дело сугубой важности. Поутру присяга новому государю Николаю Павловичу. Прошу вас на завтрашнюю присягу привести своих воспитанников в полном порядке, — и добавил жестко: — Полагаю, что ваши успехи и успехи вашего сына не освобождают вас, Андрей Иванович, от соблюдения правила о недопущении воспитанников в квартиры профессоров. — И опять он не взглянул на Гришу.

Было такое правило в Академии. Придумал его сам Алексей Николаевич. Но никогда не случалось, чтобы кто-то вспоминал об этом.

— Григорий Лапченко — мой гость, ваше превосходительство, — торопливо сказал Андрей Иванович. Оленин хмыкнул. За его спиной Андрей Иванович увидел профессора Егорова{5}. Он тоже посмеивался.

В гостиной были домочадцы Андрея Ивановича. Слава богу, все одеты, все аккуратны. В креслах у камина сидела Екатерина Ивановна, в новом тюлевом чепце, с годовалой дочкой Лизой на руках, подле нее замерли Катя, Маня и Варенька, в длинных, по моде, фуляровых платьях, отделанных рюшем. Катя в буклях, а у Мани коса, пушистая и длинная. Рядом с ними — трехлетний сын Сережа в синей рубашечке с белым отложным воротником. Не было только Саши, он работал у себя в комнатке на антресолях.

Катя и Маня сделали реверанс, Екатерина Ивановна чопорно наклонила голову, улыбнулась столь неожиданным гостям. Оленин пожевал губами, что, наверное, означало улыбку, сказал:

— Прошу извинения. До свидания, Андрей Иванович. Помните, завтра присяга.

— До свидания, ваше превосходительство! — одновременно сказали Андрей Иванович и Екатерина Ивановна. Катя и Маня опять сделали реверанс. Дверь захлопнулась. Андрей Иванович и Екатерина Ивановна переглянулись.

Все случалось в Академии, но, чтобы сам президент ходил по квартирам профессоров в роли посыльного, этого еще не бывало. Что же произошло? Отчего необходимо присягать великому князю Николаю Павловичу? Разве Константин Павлович не будет императором? Ведь ему уже присягали две недели назад. Новость — как снег на голову. Андрей Иванович почувствовал, как им овладевает непонятная тревога, которая тотчас прогнала прочь все его размышления о Лаокооне, о призвании художника, об искусстве. Он с усилием взял себя в руки.

— Что ж, Катюша Вторая, — обратился он к старшей дочери, которую в шутку называл Второй, потому что Екатерина Ивановна была для него Катюша Первая, — будем ли мы нынче обедать? Наш гость, я полагаю, проголодался.

И Андрей Иванович подтолкнул сопротивляющегося Гришу к столу.

2

Наступил день присяги… Утром Саша сквозь сон почувствовал: кто-то стаскивает с него одеяло. Ах, как сладко спалось, как просыпаться не хочется. Он подумал, это матушка будит, хотел покапризничать, но открыл глаза и рассмеялся: одеяло стаскивал трехлетний карапуз — брат Сережа. Горела свеча на столе. Это матушка зажгла, чтобы занять Сережу, который просыпался всегда ни свет ни заря. Саша заметил, что у Сережи глаза блестят: он или плакал уже, или только собирался.

— Нехорошо, Сережа! Можно ли быть таким бесцеремонным? — стал он шутливо отчитывать брата, натягивая одеяло.

— Саша, я рисунок запачкал, — всхлипывая, выговорил Сережа.

Саша проворно вскочил на постели, взглянул: ну так и есть! Сережа измазал невымытой кистью его вчерашнюю работу — набросок фигуры Иоанна Крестителя, проповедующего в пустыне… Да, уж в таком-то виде эскиз профессору Егорову не покажешь. У Саши сон тотчас отлетел.

— Ах, Сережа, Сережа, экий ты, право.

Сережа разревелся. Саша подхватил его на руки.

— Что ты, что ты! Я еще нарисую. Не плачь.

Он поцеловал Сережу, потом вместе с ним нырнул под одеяло.

— Это я виноват. Я оставил альбом раскрытым, потому что забыл, какой ты у нас разбойник. Сережа, душа моя, расти быстрее, вместе будем рисовать.

— Я разве буду художником?

— Конечно! Мы с тобой напишем много картин. Как батюшка наш… Хочешь, расскажу тебе, какую я картину написал? Вот слушай. Давным-давно был на свете такой город — Троя…

Саше весело было рассказывать Сереже о Троянской войне. Он любил Гомерову «Илиаду», любил Патрокла, Ахилла, троянца Гектора, сразившего Патрокла, он живо представлял ярость Ахилла, который в поединке убил Гектора, а потом велел тело Гектора привязать к хвостам коней и гонять их по полю. Так Ахилл мстил за смерть Патрокла.

Для своей картины Саша взял тот моме ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→