Святослав Логинов

Чужой кусок

Голод не тётка, пирожка не поднесёт

Хорош был незваный гость: чрево тугое, губы масляные, голос зычный. Парчовый халат облекал плотную фигуру, на голове — круглая соболья шапка, ноги в сапогах с загнутыми носами, на руках перстни, да всё с яхонтами. Нукеры по сторонам стоят с кривыми саблями, так что, не подступишься.

Гостю, хоть он и незваный, ковры постелили, подложили под седалище пуховые подушки, вытащенные из придАных сундуков. Попробуй не уважь такого, так и головы лишишься.

— Чем угощать будете? — спросил гость.

— Что есть в печи, все на стол подадим, — с поклоном ответил староста.

— Давай поскорей, а то я ждать не люблю.

— Мы со всей готовностью, а вы, будьте добры, скажите, что откушивать изволите?

— Наша невестка всё трескат, — русской пословицей ответил гость. — Мёд и то жрёт.

Никто не засмеялся, люди молча ждали.

Две женщины расстелили на земле скатерть, принесли ковриги хлеба и парное молоко прямо в подойнике.

Степняки пресного молока не едят, ждут, пока скиснет, но этот, видать, не их крови, выдул весь подойник, зажевал караваем.

— Долго мне ещё ждать? Кушать хочу, жратву рубать, наворачивать! Не дадите съестного, за вас примусь.

— Так ведь готовить надо, само не сделается, кухаркам время потребно. Народ говорит, что быстро получается только щи варить да блох давить, но и для щей свой срок нужен, сами не сварятся.

— Надо будет, так сварятся. Когда я обедать желаю, всё скоро готовится. Главное, припасы взять все, какие нужны, и помнить, что стряпаешь не кому попало, а мне для пропитания и ублажения. Поняли? Тогда — марш по кухням!

Бабы убежали, словно им пятки поджаривать начали, а через три минуты уже тащили полный чугун горячих щей с убоиной, а следом и второй.

— Так-то оно лучше!

Ждали, что гость и щи выхлебает прямо из пышущего жаром чугуна, но нет, перелил щи в новенькую лохань, вместо ложки ухватил половник, но хлебать не стал, обвёл взглядом сельчан.

— Что же, никто со мной трапезы разделить не хочет? В одну глотку пихать скучновато. Не уважаете гостя, да?

— Робеем…

— А ты не робей. Кто сегодня пообедать не успел, подходи и садись напротив. Только смотри, есть со мной вровень. Пропустишь хоть одну перемену или съешь меньше, чем я, значит — недостоин. А недостойного я с потрохами сожру и костей не сплюну.

Тут уже народ заробел вдвое против прежнего.

— Ну? — гость стукнул половником о край лохани. — Мне самому сотрапезника выбирать? Так я живо…

Народ попятился. Уж больно обещание незваного гостя было похоже на правду. И только из самых дальних рядов вышагнул драный мужичок-загуменник. Кто он такой, откуда взялся в селе — никто не знал. Просто был мужик сам по себе — и всё тут. Обитал в ничейной заброшенной баньке, не имел ни кола, ни двора, ни голоса в миру. Порой нанимали его на батратчину, да раскаивались, поскольку работник из мужика был никудышный, никакой пользы от него, кроме порчи не видывали. Чем был жив загуменник — неведомо, здоровому мужику даже на паперти не подают.

— Эх, — сказал он, — всё едино погибать, так хоть поем вволю напоследок.

— Вот это люблю! Садись, дурачина, пируй перед кончиной!

Загуменник уселся супротив гостя, придвинул поближе лохань. Посудина была равна той, что незваный гость себе выбрал, только как следует пользованная. А где новых на всех набрать? Хотя, что в этой лоханке кухарка заводила, только сама кухарка и знает. Сполоснула лохань, и довольно, для загуменника сойдёт.

— А что, — спросил мужик, переливши щи из второго чугуна с лохань, — ежели ты меня переешь, такое дело оговорено. А ну как я тебя объем, что тогда?

— Этому не бывать.

— Всё-таки… Чем чёрт не шутит, пока бог спит.

— Тогда я тебя всё равно сожру.

— Понятненько. Давай, жри. Токо, смотри, не подавись. И вот, ещё… ты молоко пил, а мне не дадено.

— Обойдёшься. Молоко мне дали для разгона, а то сухая ложка рот дерёт.

— Как скажешь. Я могу и без разгона. Ну, что, начинаем щи есть, пока не остыли?

Рот у тощего загуменника оказался широченный, так что лохань со щами он охоботал вровень с толстопузым гостем.

Заполошные стряпухи приволокли мгновенно испёкшийся пирог с горохом и второй — с грибами. Гость кривым ножищем располовинил пироги, захрустел прожаристой корочкой.

— Куски-то неравные, — заметил сотрапезник. — Жадничаешь ты, барин, себе больше тянешь. Как бы мне не оголодать, с тобой рядом сидючи.

— Ты в чужом рту куски не считай, — гость сыпал русскими пословицами, словно с ними и родился. — Большому куску рот улыбается. А ты, ешь пирог с грибами, да держи язык за зубами.

— Моё дело — смиренное, — согласился мужик. — Сиротский кусок получу, подольше продержусь супротив вашего аппетитства.

Принесли миски с овсяным киселём и новые подойники молока. Сейчас всё село не ко времени занималось дойкой.

Объедало и Подъедало придвинули к себе миски, пустили по серой глади киселя молочные реки, принялись хлебать. Тут половником не управиться, и через край не глотнёшь, в таком деле нужна деревянная ложка, и поздоровей, резанная на заказ.

— Бедно кормите, — прочавкал гость, орудуя ложкой.

— Сыр уже выкапывают, — кланяясь, объяснился староста. — Дочери на свадьбу берёг. А рыбаки с сеткой на пруд отправились.

— Что ты про сетку талдычишь? Пруд спустить тебе лень, чтобы разом всю рыбу взять? Пошевеливайся, давай.

Горшки с пареной репой опростали во мгновение ока, а там доспели жареные в сметане караси из спущенного пруда и обещанный сыр. Сыр в деревне бывает двух видов: простой и сычужный. Простой от творога мало отличается, только его не творят, а делают из сырого молока. С простым сыром пекут солёные ватрушки, до которых очередь ещё не дошла. Иное дело — сыр сычужный. Он делается, только когда на Покров режут бычков. Молоко, створоженное сычугом, сбрасывают на рединку, дают стечь сыворотке, выдерживают под гнётом, затем обмазывают свежим коровьим навозом и закапывают в землю. Яму роют на три аршина, как для могилы. Там сыр созревает, год, а то и два. Немудрено, что так просто трудящий человек сыр не ест, а только на свадьбу или поминки. Сырная голова получается в полпуда весом, нож такую не берёт, режут её лесой из конского волоса. На свадьбе сыром гостей обносит невеста, а гости смотрят, как она будет корку срезать. Ежели толсто, то не бережливая хозяйка получится, которая любое богачество может растранжирить. А ежели так тонко, что гостей готова навозом угостить, то из такой получится скареда и такая скопидомка, что не приведи судьба. Во всяком деле нужна своя мера.

На этот раз сырную голову разделывали мастерицы, что на поминках стараются. Оно и понятно, объели деревню начисто, хоть в могилу ложись.

Сыр был подъеден до последнего ломтика быстрее, чем люди вспомнили, каков он, сыр, на вкус.

Притащили огромнейшую драчёну из полусотни яиц. Делить снова взялся гость.

— Опять неровно делишь, — заметил загуменник, провожая завистливым взором большую долю.

— Не шуми при браге, а то к пиву не позовут, — предупредил незваный гость. Потом он обвёл мутным взором собравшихся и спросил: — Как же так? Корчма в селе есть, солодовые сараи за околицей стоят, а пива человеку пожалели? Всухомятку питаюсь!

— Катят бочку! — с надрывом выкрикнул корчмарь. Богатея можно понять: бочка была сорокавёдерная, и судьба ей прочила быть выпитой сегодня до дна.

С гвоздём пирующие заморачиваться не стали, вышибли днище — и все дела. Испили по три ковша пенного, затем гость обвёл слегка осовевшим взором покорную толпу и объявил:

— Теперь начинаем кушать всерьёз! Коль пошла такая пьянка — режь последний огурец! Несите, что у вас для меня запасено.

Запасён оказался гусь с квашеной капустой и мочёной брусникой. Гусь также был разделён своеобычно, словно в известной сказке, только делил птицу не мужик, а барин. Себе взял ножки, крылышки вместе с грудкой, жирную гузку и длинную гусиную шею, вместе с головой. Остальное отдал загуменнику. Поглядеть спроста, так мужику кусок больший достался. Иной дурак, пересказывая сказку, может ляпнуть, будто мужик взял себе всего гуся. А на деле там полакомиться нечем, все мясистые куски съедены, недаром в народной сказке делильщик говорит: «Я мужик глуп, мне глодать круп». Загуменник, слова не сказав, придвинул свою долю и захрустел гусиными рёбрышками.

— Что же ты делёжкой не возмущаешься?

— Когда я ем, я глух и нем, — отозвался загуменник, доказав, что и ему русские поговорки не чужды.

После гуся была уха с налимьими печёнками, наглядно показавшая, что не только караси водились в осушенном пруду.

— Рыбка ищет, где глубже, — изрёк по этому поводу гость, — а человек, где лучше. А то придумали замшелую мудрость: Щи да каша — пища наша. Нет, ты мне тех же щей, да погуще влей. Хозяин, что у тебя на следующую перемену?

— Бараний бок с гречневой кашей, — ответил староста, которому было смертельно жалко загубленного бяшки. По совести говоря, бяше бы ещё побегать на воле, нагуливая бока, ныне начинённые гречкой. Но пришла беда — отворяй ворота. А уж такие ворота, как глотка незваного гостя, всё сквозь себя пропустят и добавки потребуют. Да и свой невидный мужичонка тоже под стать пришёлся. Мужицкое горло, что суконное бёрдо — всё мнёт.

— Свининки бы, — напомнил гость, отваливаясь от блюда, на котором ничего, кроме обглоданных костей не осталось.

— Свинью уже палят, — сообщила одна из поварих. — Для начала будут кровяные колбасы, расстегаи с потрошками и холодец с хреном.

— С хреном — это хорошо, — заметил загуменник. — У меня этого хрена вокруг баньки страсть, сколько ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→