Три века Яна Амоса Коменского

Соломон Владимирович Смоляницкий

ТРИ ВЕКА ЯНА АМОСА КОМЕНСКОГО

Автор посвящает книгу своей жене Галине Смоляницкой.

СЛОВО К ЧИТАТЕЛЯМ

23 марта в Чехословакии — День учителя. Это день рождения великого чешского ученого и социального мыслителя, писателя и общественного деятеля, основоположника современной педагогики Яна Амоса Коменского (1392—1670).

Коменский — один из великих представителей великой научной революции XVI—XVII вв. Вместе с другими своими старшими и младшими современниками — Бэконом и Декартом, Галилеем и Коперником, Ньютоном и Лейбницем — он был одним из строителей современной научной картины мира, общества и человека, картины, сменившей в ходе жестокой борьбы с церковью религиозную трактовку мироздания.

Судьба не подарила ему (как многим другим его великим современникам) тихой жизни кабинетного ученого, отрешенно от мирской суеты размышляющего о законах и устройстве бытия. Наоборот, лишения, выпавшие на долю этого человека, были чрезмерны. Жестокие преследования, гибель жены и малолетних детей, в тридцать шесть лет — пожизненное изгнание, многолетние скитания по чужбине, пожары и эпидемии, неотступные заботы о руководимой им общине чешских братьев, тревоги о судьбах порабощенной родины — такова была большая часть его жизни.

И вместе с тем это была жизнь, наполненная ярким творчеством и великими открытиями, упорной борьбой и радостными победами — победами человеческого разума. Не случайно крупнейшие государственные и общественные деятели Англии и Франции, Швеции и Голландии, понимая, с каким необычным человеком они имеют дело, настойчиво стремились заполучить его себе, чтобы использовать его удивительный ум и обширные и разносторонние знания на благо своих стран.

Коменский стал европейски знаменит еще в молодости — прежде всего своими педагогическими сочинениями. Молодой учитель, обладавший тонким аналитическим умом, колоссальной работоспособностью и строгой целеустремленностью, сначала в силу профессиональной необходимости переосмыслил обширную сферу современных ему различных педагогических, психологических, науковедческих и общефилософских знаний и синтезировал их в единый комплекс знания о человеке и его воспитании. Коменский при этом дал столь проницательные, глубокие и точные ответы на вопросы о природе человека, о смысле и целях его воспитания, о законах и искусстве последнего, что его ответы далеко перешагнули границы своего времени. Они и сегодня остаются сокровищницей педагогической мысли, многие ценности которой до конца еще не раскрыты.

Педагогика, однако, была лишь частью (хотя и самой известной) творчества Коменского. Жизнь изгнанника и любовь к родине дали пищу дальнейшим размышлениям о характере современного ему европейского общества и путях его переустройства. Ибо без этого, как понял Коменский, не могла быть решена судьба его порабощенной родины.

Поэтому другим направлением научных поисков Коменского стал анализ новой роли науки, переживавшей в этот период невиданный взлет. Коменский был одним из первых, кто почувствовал новое значение науки, науки об обществе в частности, не только как истолковательницы, но и как преобразовательницы мира. Именно в этом качестве он надеялся использовать науку о воспитании (и само воспитание) как инструмент изменения существующего несправедливого мироустройства.

Изменить общество можно, изменив человека. Изменить же человека может правильно поставленное воспитание. Это было ядро социальной теории Коменского, где он пытался постичь механизм развития общества и самого исторического процесса. И постиг взаимозависимость между обществом и воспитанием.

Конечно, до тех пор пока не были раскрыты структура общества и закономерности его движения (а это произошло спустя почти два века после Коменского), эта концепция исторического процесса была утопичной. Однако она означала смелый шаг вперед, подрывающий традиционную религиозную картину общественного миропорядка и утверждающий вопреки ей активную роль человека в жизни. (Заметим, что многие сочинения Коменского сами написаны языком философско-религиозной схоластики. Это не должно нас смущать: таков был язык обществознания той эпохи, еще не успевшего выработать равнозначную терминологию. Это отмечал в свое время Ф. Энгельс.)

Этой части творчества Коменского повезло меньше всего: его главный философский труд, над которым он работал последнее тридцатилетие своей жизни, не увидел света — остался в рукописи. Она была обнаружена лишь в 30-е годы нашего века и полностью опубликована тридцать лет спустя — в канун 300-летия со дня смерти ее создателя. XX век открыл Коменского как социального философа, так же как XIX век восстановил его как основоположника современной педагогики.

О судьбе самого Яна Амоса Коменского и о судьбе его творческого наследия читатель прочтет в этой книге. Это первая у нас художественно-документальная повесть о великом ученом. Она написана с большой любовью к ее герою и прекрасным чувством эпохи. Таким образом, в преддверии 400-летия со дня рождения Коменского, которое будет широко отмечаться во всем мире, наш читатель получит возможность соприкоснуться с жизнью и деятельностью замечательного сына чешского народа, великого чешского мыслителя и педагога.

Михаил Кузьмин

Глава первая. ДОРОГА, ДОРОГА!

Вторую неделю Ян Амос шел по чешской земле, и хотя неблизок путь до милой Моравии, но он почти дома. Казалось, что и солнце светит щедрее, и вся земля в пышном весеннем цветении встречает его приветливей, радостней. С того момента, когда он сделал на своей палке первую зарубку, означающую, что ступил на чешскую землю, и записал дату — 2 мая 1614 года, — прошло тринадцать дней. Сегодня на заре он поставил четырнадцатую зарубку. Позавтракав куском хлеба и напившись из ручья, Ян Амос тронулся в путь. Солнце уже поднялось довольно высоко. Дорога вилась среди мягко зеленеющих холмов, покрытых кудрявыми рощами. Оттуда неслось разноголосое птичье пение — пересвисты, щелканье, трели. В долинах на лугах среди травы пестрели цветы. Повсюду звенела, буйствовала весна. Свежий ветер кружил голову запахами лесов, полей...

Прошагав несколько часов, Ян Амос почувствовал усталость, снял с плеч котомку, опустился на мягкий мох под пушистой лиственницей. Вдохнув полной грудью густой, терпкий дух от нагретой солнцем земли, лег на спину, с наслаждением вытянулся... Огромное небо как бы наплывает на него, и он ощущает, как по всему телу разливается необыкновенный покой, легкость. Так уж было однажды — и весенний земляной дух, и безбрежная синева, и удивительное чувство, будто кто-то невесомой рукой снимает с души тяжесть...

Было, давным-давно... Холмик на кладбище, выросший на глазах рядом с другим, уже покрытым первой травой; там, в земле, мать и отец, умершие во время эпидемии... В ушах все стоит шершавый звук, когда лопата вонзается в землю и звенит, наткнувшись на камень, а затем тяжелый шлепок, с которым земля ударяется о крышку гроба, и звук этот все тише, мягче, и чей-то голос: «Поплачь, сынок, легче станет...» Потом провал, и он лежит, глядя в небо, и теплый терпкий дух нагретой солнцем земли струится над ним, и понемногу теплеет в груди, тает комок в горле, и катятся слезы, и тело сотрясается от плача... Затихнув, открывает глаза, видит над собой беспредельную синеву, и глубокий покой охватывает его...

Ян Амос смотрел в небо, вспоминал. Чем ближе была его Моравия, тем чаще мыслью и сердцем возвращался он к далекой поре детства, отрочества. Многое возникало перед ним в такие минуты — и так ярко, живо, словно по мере приближения к родным местам он сам снова становился то мальчиком, остро переживающим свое сиротство, то семнадцатилетним юношей, отправляющимся в далекий путь на чужбину за знаниями...

Когда умерли две сестры, потом мать, вслед за ней отец, из всей семьи остались старшая сестра да он. Ему не было и двенадцати. Горестный, горестный 1604 год! Он прошел как цепь серых, тоскливых дней, словно бы слившихся в один нескончаемый. Чувство одиночества, заброшенности не покидало Яна Амоса, хотя община чешских братьев,[1] в которую входила их семья, назначила опекунов, и он жил то у них в Нивнице,[2] то у тети в Стражнице. «Будь терпелив, мальчик, — внушали ему, — принимай сиротство со смирением. Община заменит тебе родителей, у нее ищи помощи и поддержки». А он не мог побороть тоски. Случалось, смутно, будто сквозь сон, привидится ему, как над ним склоняется мать, рука легко касается его волос, и ему становится хорошо, спокойно. А то представлялась большая комната в их доме в Угерском Броде, где вечерами за длинным дубовым столом собиралась вся семья; за окнами темнеет, отец зажигает и ставит ближе к себе светильник, бережно открывает старинную книгу в потемневшем от времени кожаном переплете. Он читает, а по его лицу пробегают отблески пламени светильника, за спиной на стене ломается нескладная тень...

О начальной школе в Угерском Броде вспоминать не хотелось, ничего, кроме страха, она не оставила по себе. Да и другая школа, которую он урывками один сезон посещал, живя у тети в Стражнице, была не лучше: та же бессмысленная зубрежка, та же беспросветность и страх. Стоило появиться на пороге холодной классной комнаты пану учителю с линейкой в правой руке, как все, что они хором повторяли прошлый раз, мигом вылетало из головы. Обучались они, разновозрастные подростки, чтению, письму, счету, но чаще всего пан учитель распевал с ними псалмы. А когда, прервав пение, он подходил к какому-нибудь ученику, у того нево ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→