БЛЕФ И НИЩЕТА ФСБ

(От редакции. Этот человек пришел к нам в редакцию под вечер. Заговорил о каких-то газетных делах. Но неожиданно во время разговора «тихо» показал удостоверение полковника ФСБ. Так же «между разговором» вручил записку, в которой назначил время и место встречи. Потом попрощался и ушел.

И вот перед нами — полковник ФСБ. Точнее, уже бывший полковник. Он молод — ему чуть за сорок, но уже пенсионер. Уволился сам, добровольно. Почему? Вместо ответа гость протягивает несколько листов: «Это, можно сказать, моя исповедь».)

Мы всегда с большой осторожностью относимся к любым критическим материалам о российских силовиках и спецслужбах, справедливо полагая, что оголтелых критиков у них и без нас хватает. Но письмо-исповедь этого офицера мы все же решили опубликовать, потому что в нем, как нам показалось, в концентрированном виде выражены главные проблемы нынешней главной российской спецслужбы.

По-настоящему моя карьера началась лишь с Афганистана, куда я прилетел, имея на плечах капитанские звездочки. Там, в одном из управлений ХАДа (афганского аналога КГБ), мне и предстояло служить ближайшие два года. Конечно, после провинциального райотдела КГБ, где проезд раз в год через город западнопосольской машины — чуть ли не главное событие года, а основная работа — это бесконечное написание всяческих рапортов и отчетов о проведении тех или иных праздников, выборов и юбилеев.

В «досидентах» — местный учитель истории, регулярно предлагающий «из-под полы» своим друзьям и старшеклассникам затертый до дыр «Новый мир» с солженицыновским «Одним днем Ивана Денисовича», мечтающий о «модернизации социализма», да супружеская пара евреев, директорствующих над местным мясоперерабатывающим цехом, а заодно тихо скупающих золото, изучающих по самоучителю «иврит», слушающих через наушники «Голос Америки» и — о радость-то! составляющих карту расположения районных воинских частей (стройбат, батальон ВВ и пункт наведения истребителей). Через год после моего отъезда обоих арестовали. Ему вкатили пять лет, ее, как беременную и состоящую на учете в психушке, — освободили.

Было еще на весь район десяток наших «отсидентов»: бывшие власовцы, полицаи и даже один восьмидесятилетний бывший «дашнаковец». В общем, можно представить, что это была за служба. Скука, рутина, мертвое царство. К тому же, маленький городок. Все друг друга знают как облупленных: «А вон пошел наш кагэбэшник. Наверное, на секретное задание. Но об этом тс-ссс!!!»

Сейчас, спустя годы, я думаю, что именно вот это стремление тогдашнего КГБ проникнуть во все поры и щели государства и привело во многом к его омертвению и в конечном итоге к краху. Были потеряны гибкость, острота мышления, способность к точной и немедленной реакции. Вместо этого тысячи сотрудников занимались только тем, что просто искали, чем себя занять и как доказать начальству свою нужность. А то, в свою очередь, стремилось делать то же самое перед еще более высоким начальством. Я думаю, что в масштабах СССР, наверное, добрая треть личного состава Комитета КГБ таким вот балластом, который к моменту, когда в стране полыхнула «демшизовая революция», просто давно омертвел, деградировал и был не способен ни на какое сопротивление.

За примером далеко ходить не надо. Я помню, как безуспешно доказывал, что вред от двух полубезумных евреев, мечтающих уехать на «землю обетованную», со всеми их «картами воинских частей», золотишком и «Голосом Америки», ничтожен по сравнению с осторожнолитературным «историком». Выпустить их — и дело с концом. Куда там! Начальник мечтал уйти в Москву к всемогущему Бобкову в «пятерку» — Пятое управление. И ему процесс над двумя евреями был просто за счастье. Говорили, что к ним у Бобкова особая «любовь».

Увы, рвение моего начальника не заметили. И пришлось ему заканчивать карьеру в областном центре подполковником с плавным переходом в завгары местного управления Минкульта.

Историка же раза два вызывали на беседы. Долго разъясняли роль и место КГБ в социалистическом государстве, раскрывали коварные происки врагов. Он так проникся «уважением» к конторе, что даже несколько раз организовывал уроки с выступлением «действующих офицеров КГБ». Солженицына он переплел в коленкоровые обложки и выдавал теперь только с условием «под копию», так сказать, пропагандировал.

Потом, в 1989 году, он возглавил местный демсоюз, в котором оказалась почти половина его бывших учеников заодно с родителями и знакомыми. Начал громогласно разоблачать преступления ВЧК НКВД — МГБ — КГБ. И в 1992 году стал мэром, проворовался и сбежал в 1994 году в Прибалтику, где жила раньше его жена. Вот так мы работали тогда.

Но вернусь к Афгану. Здесь я по-настоящему понял, что такое контрразведка. Оперативные комбинации, разработки, работа с агентурой, вербовка, захваты, допросы — все эти термины из вялосоветской рутины стали горячей огненно-кровавой реальностью.

Контрразведка ХАД наводила подлинный ужас на душманов. К середине второго года я свободно говорил на фарси и дари. Оказалось, что у меня способности к языкам. А благодаря кавказской внешности, дед мой был армянином, мне не раз приходилось работать среди афганцев. Мой оперативный псевдоним был «Алгуль». Помню, как однажды в одной приграничной провинции пришлось работать в оперативном прикрытии одного чернобородого муллы: Потом, спустя несколько лет, я увидел его на экране телевизора. Оказалось, что это был советский генерал Ким Цоголов.

Из Афгана я вернулся майором. За боевые операции был награжден орденом и медалями. Но главное, я вернулся убежденным контрразведчиком. Хотелось настоящей работы. К этому моменту я уже хорошо понимал, что может стать с нашей страной, если к власти не придут энергичные волевые люди. Получил лестное предложение в Москву в одно из главных управлений. Казалось бы, самое горячее место. Но: Оказался я все в том же стоячем болоте, только размером и масштабами столицы: Там меня и встретил август 1991 года.

Мое ощущение тех дней можно выразить тремя словами: отчаянная, тупая безысходность. КГБ был не только не способен стать силовым и интеллектуальным центром ГКЧП, но и оказался просто не готов к происходящим событиям.

Везде царили разброд и шатания. В каждом отделе, в каждом подразделении произошел незримый раскол на апатичное, испуганное вялое большинство, которое мечтало только об одном: «Скорее бы все кончилось, а уж мы будем нужны любой власти!», и тех немногих, кто искренне пытался помочь своей стране.

С мест же шла обычная отписная бодяга: «обстановка стабильная… трудящиеся поддерживают решения… единичные случаи агитации».

Все начальство с утра до вечера проводило на бесконечных совещаниях, которые ничем не заканчивались.

Помню, мой хороший еще с афганских времен товарищ, офицер «наружки», вернулся злой как черт. Он с утра «водил» Бурбулиса. «Твою мать! Чего они (начальство) ждут! Их надо брать немедленно. Бабки чемоданами к „Белому дому“ свозят, шарятся по воинским частям, МВД. Еще пару дней — и можно сливать советскую власть к едрене фене…»

Команда, которая готова была арестовать Ельцина при выходе из дома, получила приказ «пока не трогать!»

Получили информацию о том, что московский ОМОН готов выступить в поддержку Ельцина. Была возможность вывести большую его часть только со спецсредствами с базы и быстро ее занять, разоружить. Команда «Отставить! Наблюдать! Докладывать о развитии событий!»

Военные контрразведчики доложили о том, что командующий войск связи генерал Кобец передает Ельцину сов. секретные и ОВ документы, фактически открыл доступ американцам к секретной связи. Просят немедленной санкции на задержание и арест. Никакой реакции.

Информация — оперативный дежурный аэродрома «Чкаловский» докладывает по городскому телефону полковнику ельцинского штаба Самойлову, откуда и сколько должно прибыть бортов с десантниками. Его даже никто не отстраняет от дежурства.

По направлению к Аэропорту «Внуково» движется «Волга» госномера XXX, везет копии указов президента России и Верховного Совета. В аэропорту они будут розданы пилотам, которые выразили согласие доставить в Советы областных городов. Оперативники просят разрешить задержать «Волгу». Никакой реакции. Самолеты улетают. На следующий день целый ряд областных Советов выступил в поддержку Ельцина.

Все это страшная мозаика катастрофы тех дней.

КГБ оказался монстром на глиняных ногах и просто рассыпался на глазах.

Помню картину тех дней. В кабинете председателя уселся Бакатин. Им объявлен «демонтаж коммунистического монстра КГБ». По коридорам Лубянки бегают какие-то неопрятные юнцы с «демросовскими» значками, гордо расхаживают какие-то «проверяющие», «инспекторы», члены каких-то «комиссий». Ошалело бродят бывшие диссиденты.

Уже пронесся слух, что американцам сдают всю «прослушку» их посольства. И вот два полковника чуть не до драки схлестнулись в одном кабинете. Один хочет идти к Бакатину и передать материалы по одной из систем, не попавшей в упомянутый список. Другой называет его цэрэушником и сволочью и отказывается отдать своему соседу-начальнику техническое описание. Первый матерится и рычит, что это единственный способ уцелеть в грядущей чистке, а у него двое детей и ни квартиры, ни машины:

Кончается все тем, что, запершись в туалете, второй торопливо сжигает часть бумаг, за что получает предупреждение о неполном служебном соответствии от первого…

Потом было еще немало чисток и реорганизаций. По самым скромным подсчетам, за десять лет из бывшего КГБ ушло больше 60 % списочного состава 1991 года. И сегодня во всей ФСК количество офицеров, начавших службу до 1991 года, не превышает 40 %.

И эта очень важная цифра для понимания истинного положения вещей. Сегодня от бывшего советского КГБ реально не осталось фактически ничего. Ни о какой пре ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→