У. Дж. Дж. Гордон

НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ

В Портленд, штат Орегон, мы прибывали в 9.00 по местному времени, и ровно в 8.00 я появился в вагоне-ресторане, чтобы успеть позавтракать. Заказал сливы, яйца всмятку и кофе. Отдав распоряжения официанту, я поглядел в окно и тут же вспомнил вчерашний разговор. Как это доктор Халбет назвал свой институт? «Научная показуха»? Разумеется, ему-то можно иронизировать сколько влезет, раз он тамошний босс. Мне лично по роду занятий приходится быть куда осторожнее. Кому нужен специалист по усталости металла — остряк? Вот и приходится играть роль: никаких шуточек, трубка в зубах, речешь как оракул, чтобы клиенту казалось, будто консультацию он получает непосредственно у самого Господа Бога.

А Халбет — крупнейшая шишка в области промышленных исследований, ему все сойдет с рук. Но вчера он уж чересчур разошелся. Картина промышленных исследований, которую он нарисовал, если только она верна, — настоящее обвинительное заключение! Надо думать, вчера вечером Халбет маленько хлебнул лишнего и сегодня клянет себя за болтливость. А может, и наоборот — позабыл все начисто. Я убрал локоть, чтобы официант мог положить возле прибора чистую салфетку. Но то была вовсе не салфетка — шелестела как бумага. Халбет! Честное слово, мне за него прямо стало стыдно. Я даже глаз не поднял. Ограничился тем, что пододвинул бумажку себе под нос:

Рози-математичка, как Бог

Считала до десяти по пальцам собственных ног.

По велению властей предержащих

Рози в Черный засунули Ящик,

Отличить от компьютера кто б ее смог!

Хохма была мировая: «Считала до десяти по пальцам собственных ног». Разве что чуть более злая, чем нужно. Все еще не поднимая глаз, я сказал: «Доброе утро, доктор Халбет», и услышал, что он придвигает стул и садится.

— Доброе утро, Фэрли.

Весел, как птичка! Я украдкой взглянул на него. Халбет улыбался. Видно, прекрасно помнил вчерашний разговор и плевать на него хотел.

— А может, это вам больше понравится?

Святоша Боб был просто гений

Делал вычисления на собственном члене.

Обмотав проводами всю эту чепуху,

Его к Первородному подключили Греху.

В Ватикане он инструмент не последний.

Я не стал вникать в смысл, но звучали стихи забавно, и я расхохотался. Халбет сунул нос в меню.

— Диктатура яиц! — сказал он. Значит, опять в том же настроении, что и вчера, и снова трунит надо мной.

— Диктатура чего? — не принял я его подачу.

— Мы ведь живем в свободной стране, не так ли? — спросил он.

Я сделал вид, будто любуюсь сливами, и не ответил.

— Болтают, будто это свободная страна, а между тем каждое утро миллионы ее граждан обязаны подчиняться тирании яичной диктатуры. Вы что взяли на завтрак?

— Яйца. Две штуки. Всмятку, — ответил я и пожалел, что не выбрал вместо яиц здешнюю форель.

— Ну вот! — сказал Халбет. — Значит, вы тоже жертва!

Официант принес мне яйца всмятку и принял заказ Халбета: апельсиновый сок, чай, два яйца вкрутую. Халбет подмигнул:

— А я — как все. Яичная Показуха!

Это его «Я — как все» заставило меня призадуматься.

Прошлым вечером Халбет много распространялся насчет того, какой сброд его научные сотрудники (первоклассные протиратели штанов с 9 часов до 17), а потом вдруг заявил, что и сам втянулся в это занятие. А сейчас снова: «Я — как все», но уже по поводу яиц. Выжат, решил я, как лимон, только одни циничные шуточки и остались.

— Когда у вас деловое свидание? — спросил Халбет. Я ответил, что меня ждут после ленча.

— Хочу нанять вас на полдня, — сказал он. — Сколько?

— Мой гонорар три с половиной сотни в день, — отрезал я.

— Чудненько! — воскликнул Халбет.

— Проблема усталости металла? — спросил я. Он покачал толовой.

— Думаете, я не помню вчерашнего?

Я притворился, что занят сражением со сливовой кожурой, а он продолжал:

— Я ведь рассказывал вам о своей лаборатории, не так ли? — Я языком нащупал во рту кусочек кожуры и утвердительно кивнул головой.

— Упоминал ли я о сортирах в моей новой лаборатории, и о том, как они элегантны?

Я нашел сливовую кожицу и деликатно сплюнул на тарелку.

— У вас затруднения с металлом? — снова осведомился я. Наверняка, опять безгонорарный визит!

— Возможно, что и так, но я вас нанимаю не для этого. Просто хочу поводить по лабораториям и полюбоваться вашей реакцией, — буркнул Халбет.

— Доктор Халбет, вам отлично известно о существовании специальных консультативных фирм, которые только и занимаются вопросами повышения эффективности труда научного персонала.

— Доктор Фэрли, — передразнил он меня, хотя и не очень обидно. — Я только что развязался с одной из них — с самой крупной в своей области. Они прислали мне мощную «мозговую группу». Среди них был один толстяк, претендовавший на звание физика, но выражавшийся, как Зигмунд Фрейд. Он все твердил о «психоаналитической модели научно-исследовательского процесса». Был там и социолог, говоривший, как математик. Он занимался выведением среднестатистической вероятности того, что атомную бомбу должны были изобрести именно иммигранты из Европы. Был там и еще один тип, уверявший, что он химик, но я не мог выбить его из круга выражений: «система», «вне системы», «динамика новаций». А знаете ли вы, доктор Фэрли, как работают эти консультанты-фальсификаторы? Они заявляются и начинают трепаться со всеми — со мной, с моими замами и с руководителями групп. Они ловкачи, ох, какие ловкачи, но все же верят всему, что им вкручивают сотрудники. И знаете, что самое скверное? Эти типы из «мозговой группы», а они, между прочим, называют друг друга не иначе, как «доктор», нисколько не лучше моих людей. И те и другие члены Лиги Научной Показухи и связаны круговой порукой. После шести месяцев работы они представили мне доклад из трех частей на 80 страницах.

Я нервничал. За окном уже мелькали пригороды Портленда. Стыли заказанные Халбетом яйца.

— Да-с, из трех частей. В первой повествовалось о том, как высок моральный уровень моих сотрудников, как прекрасна моя лаборатория, и как все меня обожают. Все, ну решительно все было безукоризненно, кроме… стоянки для машин.

— Мне пора возвращаться в купе, — сказал я.

— Они заявили, что стоянка для машин должна быть «увязана с организационной структурой». Вот оно как! А это означало всего-навсего, что старшие научные сотрудники должны ставить свои машины поближе к лаборатории, дабы их путь к дверям был кратчайшим. И ежели я последую этому совету, то все трудности испарятся сами собой. Встретимся на перроне?

Я сказал: «О'кей!» — и пошел укладываться. Проводник уже уложил мои вещи, мне оставалось только захлопнуть крышку чемодана. Поезд остановился. Я дал проводнику на чай куда больше, чем следовало, и спрыгнул на платформу. Халбет уже ждал меня и начал разговор с того самого места, где остановился несколько минут назад. Шагал он размашисто, и мне дважды пришлось пускаться вприпрыжку, чтобы не отстать.

— У меня было такое ощущение, будто эти консультанты по кадрам работают в ФБР, а я пытаюсь деньгами откупиться от их обвинений. Вторая часть доклада гласила, что необходимо усилить связь между фундаментальными исследованиями, прикладными работами и внедрением. Им потребовалось сорок страниц, чтобы сказать мне правду, всю правду и только правду. Разрешите доложить вам, доктор Фэрли, что если уж парни из Консультативной Показухи оседлают проблему связи, то вам крышка! И они даже сказали, что именно надо сделать с этой связью. Улучшить ее! — И он зажмурился от утреннего солнца.

На улице в нескольких шагах от нас стояла большая низкая машина. «А вот и Мамочка!», — сказал он. Это здорово на него похоже, — подумал я, называть жену «Мамочкой». Интересно, какая она? Он был худ и жилист, стало-быть, ей полагалось быть пухленькой.

— Третья часть доклада была особенно очаровательна. — Халбет шагнул вперед и загородил мне дорогу. — Они предложили уволить одного сотрудника, ибо у него «слаб потенциал роста», поскольку «плохо развито абстрактное мышление». Они, знаете ли, стремились «поддержать определенный уровень технической компетентности». А парень, от которого они предложили избавиться, был единственным, кто мог копать глубоко и получать нужные результаты. Вся беда была в том, что он не состоял членом Лиги Научной Показухи, то есть не имел степени доктора философии, а потому они имели наглость обрушиться на него. Вот мы и пришли. Это Мамочка. Мамочка, доктор Фэрли.

Халбет открыл багажник роскошной низкой машины, положил туда чемодан. Машина была такой низкой, что я просто просунул руку в окно.

— Как поживаете, миссис Халбет? — Для пожилой женщины рука была у нее крепкая. Рассмотрел ее я только позже, когда примостился на крохотном откидном сиденье. Халбет сел рядом с Мамочкой, сидевшей за рулем. Обнял ее, и они поцеловались. Господи! Это было похоже на старинную киноленту. Шикарный поцелуй, не какой-нибудь «приветик». Я поежился. Потом получше присмотрелся к ней. Прямо конфетка! Около сорока, губы пухлые, все остальное тоже. Довольно мила. Серебристый смех и приятные манеры. На руках широкие бриллиантовые браслеты, в руках руль от шикарной машины.

Может, Халбету действительно противна его Научная Показуха, но с голоду он не помирал, а при необходимости содержать этакую Мамулю нечего было и думать, чтобы все бросить и заняться изобретательством в каком-нибудь подвале. Всю дорогу они болтали о детишках и пони.

Лаборатория! Она находилась за городом. Обширный подстриженный газон. Памятник научным исследованиям — какой-то скульптор сколотил гвоздями нечто, высотой футов в тридцать — огромные шары, соединенные шестами, — модель молекулы-переростка. Мамочка высадила нас у входа здания из стекла и алюминия. ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→