Да будет воля моя

Дженнифер Бенкау

Да будет воля моя

VII

Я не часто вспоминал ее, но если уж такое случалось, то мне с трудом удавалось выбросить из головы мысли о ней.

Она стала призраком, который меня преследовал и лишь издевательски ухмылялся в ответ на мои попытки избавиться от него. Она всегда возвращалась ко мне тогда, когда я уже надеялся, что забыл ее. И вот тогда появлялась она. Достаточно было всего на миг утратить бдительность. Стоило только прикрыть глаза, как она тут же появлялась, будто садилась рядом. Она улыбалась, показывала кровь и смерть и выкрикивала мое имя.

В такие мгновения казалось, что мир собрал все горести и несчастья в один комок и в таком сконцентрированном виде натравил их на меня. Я стоял перед лицом своей беды, словно артист под светом прожекторов. Целыми ночами я лежал без сна, заставляя тело оставаться в постели, — мне казалось, что я лежу в камере, а в это время тюрьму заполняют водой или крысы обгрызают мне ногти на руках и ногах. Я лежал под одеялом, даже когда пот катил с меня ручьями, и продолжал борьбу до тех пор, пока не всходило солнце.

Я точно знал, что достаточно только раз проявить слабость и взять телефон или засесть за компьютер, чтобы начать искать ее. Найти ее было бы несложно, но вместе с ней я нашел бы и то, что она обещала в кошмарных снах, — кровь, леденящий ужас, смерть.

Мне можно было и не надеяться, что это останется сном. Это было обещанием. Предсказанием и угрозой.

Один раз мне не удалось избежать контакта с ней. Он был односторонним, она ничего не знала и, наверное, так никогда и не узнала о нем. И тем не менее я долго боялся, что чем-то выдал себя и теперь она сможет меня найти.

Уже не помню, какой это был год, помню лишь свое тогдашнее настроение. Вашингтон казался депрессивным и угрюмым, виноватым в этом, без сомнения, было политическое положение, но мы все списывали на погоду, ведь о ней было легче говорить. Стоял конец лета, уже чувствовалось приближение осени, и люди боялись зимы еще до того, как она наступила. Между двумя интервью я случайно встретил в гостинице женщину, которая знала ее, и на секунду потерял осторожность. Мы сели за столик у окна в баре отеля, выпили по бокалу вина. Завели светскую беседу. А затем я спросил о ней. Как у нее дела. Вроде бы совершенно невинный вопрос. Но я думал о крови, смерти и ледяном ужасе.

Женщина вздохнула так, словно это был вздох из могилы. Показалось, что у нее было так же мало желания говорить о ней, как и у меня, но она была слишком вежливой, чтобы оборвать разговор, а я на какой-то момент стал слишком фаталистичным.

Женщина сказала, что она одинока. И еще что-то, о чем я позже забыл, потому что это не имело никакого значения. Женщину, казалось, это задело, она вдруг стала очень печальной, хотя знала ее всего лишь поверхностно.

— Как жаль, — все время повторяла она.

Одинока. Одна. Это объясняло все. Вот в чем была причина, вот почему время от времени она приходила ко мне и делилась со мной картинами, которые навязывала мне. Кровь, смерть и… Да вы уже знаете. Она должна была со всем этим прийти ко мне: для нее существовал только я.

Я заметил, что это вполне в ее духе, что она всегда была одинокой. Я попытался быть вежливым, чем-то развеселить эту печальную женщину и сказал, что если одиночеству когда-нибудь захочется получить новое имя, то оно возьмет себе имя «Дерия», а ей отдаст свое.

Попытка была честной, но явно неуклюжей — и без того печальная женщина стала еще печальнее, а за окном среди потоков дождя появился снег.

Позже я подумал, что не надо было обмениваться именами. Одиночество просто должно было взять себе имя Дерии. А самой Дерии вообще не нужно было имя. Все равно уже не осталось никого, кто мог бы назвать его.

Никого, кроме меня.

Когда-нибудь мне придется вернуться к ней.

Глава 1

Этот день мог стать самым обычным, нормальным днем. Хорошим днем. Спокойным.

Но вместо этого вдруг возвращается он, и у нее становится тепло на душе.

Он возвращается, сдвигает брови — так, словно человек пытается кого-то вспомнить, но не может узнать лицо стоящего напротив, — улыбается и поднимает руку в знак приветствия. Он разрушает то, что она ненавидит и одновременно отчаянно пытается спасти. Свою нормальную до тошноты жизнь.

«Время, дитя мое, излечит все твои раны», — так всегда говорила ей бабушка. Эта пожилая женщина умела своими наивными фразами свести к мелочам то, что причиняло Дерии боль.

Время излечит все твои раны, дитя мое, так что нам беспокоиться не о чем.

Дерия так тоскует по бабушке, что иногда ей от боли тяжело дышать.

Она с трудом приходит в себя. Она вынуждена поставить поднос на полку между пакетами с молоком и пакетиками с сахаром, прислониться к стене и закрыть глаза, чтобы собраться с силами. Руки дрожат, и это чувство ей уже знакомо — они теперь будут дрожать несколько минут, словно резко упал уровень сахара в крови. Ей не удастся даже подать посетителю один-единственный бокал, не разбив его при этом. Во всяком случае, до тех пор, пока он сидит там, за столиком, словно никогда и не уходил оттуда.

Проклятый подлец! Как он мог решиться сейчас вернуться сюда? Сейчас, именно тогда, когда она всего-навсего официантка? Где он был, когда ее фотографии красовались в газетах и глянцевых журналах, когда она могла выбирать, идти ли ей на съемки шоу к Маркусу Ланцу либо Гюнтеру Яуху или лучше согласиться на бутерброды в передаче с безобидным обменом колкостями со Штефаном Раабом? Однако жизнь с шампанским и канапе закончилась, и сегодня она сама — та, что подает напитки и бутерброды. А у времени, как у проклятой ведьмы, было целых пятнадцать лет, и за эти пятнадцать лет ее раны еще сильнее загноились.

Он, конечно, узнал ее, хотя она сразу же отвернулась, чтобы сбежать на кухню. Это был почти пируэт. Как тогда, в балетном зале, когда он…

Вот только об этом думать ей нельзя — ей вообще нельзя думать о нем.

Прижавшись спиной к кафельной стене, она ждет, надеется, что к ней подойдет коллега и она сможет придумать какой-нибудь предлог, чтобы извиниться и уйти. Врать она не умеет, и ей нужна хорошая отговорка. «Думай, Дерия, думай», — заставляет она себя. Думай о чем угодно, только не о нем, только не о нем!

Я…

Подходящим поводом был бы приступ мигрени или что-нибудь вроде сердечного приступа — тут ей бы поверили. После пережитого страха она уже и так наверняка бледная как смерть.

Як…

Позже нужно будет пойти за покупками — обязательно за покупками. Молоко, йогурт и корм для кошек. Кошачий корм, ни в коем случае не забыть любимый корм Одина, иначе кот обидится и наблюет ей в туфли.

Яко…

Вечером у нее дежурство на кассе. С шести до десяти, хорошая смена — приходит много покупателей, клиенты, и все они страшно спешат. Люди, с которыми время проходит быстрее. Люди, которые почти не удостаивают взглядом ее, кассиршу. И это именно то, чего ей больше всего хочется. Такие смены утомляют, они парализуют мысли — мысли, которые мешают ей. Засыпать в такие вечера легче и…

Якоб

Якоб. Якоб. Якоб.

Светлые каштановые волосы. Светло-карие глаза. Слегка загорелая кожа. Прошло так много лет. Он не изменился.

Зато изменилась она. И как изменилась! Она на какое-то мгновение думает о крови, смерти и ледяном ужасе, всего лишь на миг, и этого объяснить себе не может. Дежавю?

Она выбрасывает эту мысль из головы. Забудь немедленно! Такого никогда не было.

— Дерия?

Открывается раздвижная дверь. За ней стоит Тони — ее шеф. Собственно говоря, Тони на самом деле зовут Давид Шмицке, но он подкрашивает волосы в черный цвет и поэтому слегко похож на итальянца. Должно быть, оттого он и назвал свое кафе «Тони’с» — именно так, с глупым апострофом. Это приводит Дерию в отчаяние каждый раз, когда она видит логотип над дверью, на фартуках и бумажных салфетках. Но вскоре все начали называть его Тони.

Тони, ничего не понимая, переводит взгляд с нее на поднос, там медленно оседает молочная пена на двух чашках латте макиато:

— Ты что здесь делаешь, гости ведь ждут, что случилось, и вообще, что у тебя за вид?

Дерия трет лоб:

— Я… у меня закружилась голова. Я вынуждена была…

Щеки горят, она чувствует, как лицо краснеет от вранья.

— Надо же было сказать мне! — Качая головой, Тони отодвигает ее в сторону и берет у нее из рук поднос. — Я поработаю вместо тебя, приляг на полчасика, только не падай тут перед нами в обморок и, пожалуйста, пожалуйста, смотри, чтобы тебя не стошнило! А то что подумают люди?

— Извини, Тони, — бормочет она.

Но ее неудержимый шеф, по своему обыкновению, уже устремился дальше, выдав какой-то непонятный поток слов. Вот его худощавая фигура скрывается за поворотом. Тони не останавливается ни на секунду, никогда. Наверное поэтому, частенько приходит ей в голову, он такой тонкий, просто как нить. Шефу надо бы питаться, как профессиональному спортсмену, но на это ему, как гастроному, ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→