Литературная Газета 6621

Русская рубаха ближе к сердцу

Русская рубаха ближе к сердцу90 лет назад родился Дмитрий Балашов

Литература/Первая полоса/ Эпоха

Фото: ИТАР-ТАСС

Представить себе Балашова стариком невозможно. Походка стремительная, будто летящая. Лицо без морщин. А главное – глаза молодые, с искоркой, с лукавинкой. Да ещё русская рубаха, брюки, заправленные в сапоги, зимой – кафтан, шапка-боярка. Колоритнейшая фигура!

Помню, какой-то журналист пристал к Дмитрию Михайловичу, что вы, мол, известный писатель, такие гонорары… а ходите в русской рубахе, могли бы и европейский костюм себе позволить… На что Балашов резко ответил: «А может, от моей Родины и осталась вот эта рубаха!» Позёрство? Театральность? Нет. Русская рубаха, появившаяся в 1946 году у студента Мити Балашова, стала частью его самого, его идеологии, символом русской нации. Дмитрия Михайловича и похоронили в ней.

Семнадцать лет прошло после гибели Балашова, а открой любой роман из цикла «Государи Московские», «Марфу-посадницу», публицистические статьи и увидишь, как злободневна его проза, какими пророческими оказались предсказания писателя. Романы переиздаются. Издатели часто спрашивают, а нет ли чего-то неопубликованного. Но такой очерк, как «Слово о Приднестровье», не берут, слишком резко ударяет по властям. И стихи не хотели издавать отдельной книжкой: «Нерентабельно!» А ведь многие только после смерти Дмитрия Михайловича узнали, что он писал стихи.

Он просто не считал себя поэтом. Поэтому и не выносил их на публику. Стихи писались на листочках, складывались в папочку и лежали там, ожидая своего часа. Я их услышала впервые где-то в 90-х. Нет… я тогда поняла, что это его стихи. До этого думала, что читает каких-то неизвестных мне авторов. А тут… поняла.

Вечером, когда дети уже спали, Дмитрий Михайлович звал меня пить чай. Как же он не любил сидеть за обеденным столом один... Я что-то быстренько собирала к чаю. А потом… потом он читал стихи. Читал классиков: Тютчева, Фета, Есенина. Но чаще – Блока, которого очень любил, знал почти всего наизусть. Любимое – «Равенна». И была мечта – увидеть ту самую блоковскую Равенну.

И ведь увидел… Летом 1996 года были в Италии. Балашов выспросил у гида, как туда доехать из Фано. Двумя электричками, потом на такси… не зная языка... А я трусливо осталась с сыном на пляже. Поехал один… Добрался до Равенны, нашёл пожилого таксиста, не понимающего ни слова по-русски. Итальянец привёз Дмитрия Михайловича в новый город. Балашов на ломанном английском всё-таки смог объяснить, что ему нужно к «архаик мозаик». И таксист понял! Оба были в восторге от того, что поняли друг друга, хотя и говорили на разных языках!

А вечером в ресторане за ужином Дмитрий Михайлович читал на весь зал блоковскую «Равенну», чем привёл в неописуемый восторг всю нашу группу!

Ругаю себя, что не воспользовалась какой-нибудь техникой и не записала, как он читал свои стихи. Жалею, потому что Балашов читал их здорово!

После гибели мужа нашла папку с аккуратно переписанными стихами. Некоторые были напечатаны в журналах и альманахах. К 90-летию Балашова в карельском издательстве «Verso» вышла, наконец, книга его стихов «Русский узел» Дмитрия Балашова». В неё вошли 70 стихотворений, мои воспоминания, статьи о поэзии Дмитрия Михайловича.

Я всегда удивлялась, что Дмитрий Михайлович мог решать глобальные, казалось бы, неподъёмные вопросы, а в каких-то простых житейских делах терялся. Ему проще было собрать по всему Союзу подписи под письмом в защиту деревянных церквей на Севере, дойти до министра культуры СССР Фурцевой, создать Всесоюзное общество охраны памятников. Или вместе с писателем Борисом Романовым выступать против высокоскоростной магистрали, которая должна была пройти по уникальным красивейшим местам Валдая, бороться за запрещение открытия цеха какой-то жуткой химии на нашем «Акроне». А нужно пойти получить обычную справку – почти паника.

Мне всегда было непонятно, как в нём уживается человечище, принимающий решения практически планетарного значения, и очень доверчивый, по-детски наивный человек. Привозит из Москвы какие-то штуковины, которые ему продали «казаки» на Красной площади со скидкой! Я, конечно, молчу, что у нас в магазине они стоят гораздо меньше... Или радуется, что одеяла цыгане дешёвые продают по квартирам. У нас разница в возрасте 34 года, но часто мне казалось, что я намного старше.

Кстати о разнице. Как-то Булат Окуджава зашёл в Союз писателей на Комсомольском проспекте и в разговоре похвастался, что у него жена на 30 лет младше. На что Балашов ответил: «Ну и что. У меня на 34. Но я об этом не кричу на каждом углу».

Дмитрий Михайлович мог загореться идеей делать мебель в русском стиле. Для этого разработать несколько вариантов: с резьбой, расписную и простую, без всего. Очень хотел завести своё хозяйство на Новгородчине. И у нас три года (!) были две коровы, которые приносили каждый год по телёнку, да ещё и два поросёнка!

…В 97-м сбежал от подготовки к своему семидесятилетию. Не был уверен, что надо устраивать праздник на весь город. Но Борис Романов, уже смертельно больной, настоял и развернул такую работу, что потом долго вспоминали балашовский юбилей.

А сам Балашов отправился в Славянский ход «Мурманск–Черногория». Месяц ехали в автобусе. Часто там же и ночевали. Потом рассказывал, что было трудно. Но с ними ехал Семён Иванович Шуртаков, больше чем на десять лет старше. А потом женщины: им ещё труднее было переносить эту поездку, но никто не роптал. И Дмитрий Михайлович тоже терпел.

…Север. Любимый Север. Он мог часами рассказывать о Терском береге Белого моря. О людях (и только с восхищением!), о традициях, обычаях. Как-то сказал, что именно в Варзуге понял, что такое настоящая русская культура. Взял ещё совсем маленького сына Васю в экспедицию, чтобы и он впитал аристократизм Русского Севера. Балашов вспоминал, что истинную аристократку увидел не в интеллигентском Ленинграде и не в Москве, а в маленькой архангельской деревушке.

Балашов подарил Северу сборники обрядов, песен, сказок, записал последних сказителей былин. И конечно же – своё сердце! К каждому селу, деревне он прирастал душой. Деревня не сразу принимает (если принимает) чужака. А он становился своим. На покос, дров нарубить да натаскать в избу, воды принести…

Я попала в Варзугу в 2003 году, на открытие первой мемориальной доски Балашову на Терском берегу Белого моря. Вторую, уже в Умбе, установили в октябре этого года.

И вот – 90 лет… Но Дмитрий Михайлович Балашов навсегда останется «мальчишкой, которому семьдесят лет»…

Ольга Балашова

Пешком в историю Петербурга

Пешком в историю Петербурга

Книжный ряд/Первая полоса/ Книга недели

Теги:Борис Кириков,Золотой треугольник Петербурга

Борис Кириков. Золотой треугольник Петербурга. Конюшенные: улицы, площади, мосты М. Центрполиграф 2017 608 с. 1500 экз.

Новая книга известного знатока Петербурга Б.М. Кирикова на этот раз посвящена, пожалуй, одному из самых известных мест великого города – истории застройки его золотого треугольника. Он ограничен с трёх сторон рекой Мойкой, каналом Грибоедова и Невским проспектом. А кварталы Большой и Малой Конюшенных улиц составляют своеобразную часть исторического центра Северной столицы. Жанр издания, по собственному признанию автора, – историко-архитектурный очерк. И действительно, главными его героями являются сами дома, а не их обитатели.

Пешком в историю – это путешествие совершают не только петербуржцы, спешащие по своим делам, но и многочисленные гости города. С помощью этой познавательной и совсем не скучной книги они узнают много интересного о Конюшенных мостах, храме Воскресения Христова, Лютеранском квартале, познакомятся с историей главной полицмейстерской канцелярии, гостиницы Демута, придворной певческой капеллы... Издание снабжено указателем основных имён архитекторов, строителей и художников.

Особо хочется отметить, что книга вышла в московском издательстве, которое выпускает серию «Всё о Санкт-Петербурге» с 2003 года. За что Центрполиграфу спасибо.

Без штампов

Без штампов

Колумнисты ЛГ/Очевидец

Макаров Анатолий

Теги:Великая Октябрьская революция

Это не кинорецензия, их уже немало. Это своего рода удовлетворение восстановленной справедливостью: очень неоднозначная персона, человек, чьё имя было словно вычеркнуто из отечественной истории или вспоминалось в контексте злодейства, стал героем биографического сериала. Качество картины можно обсуждать, авторов – ловить на неточностях и преувеличениях, но важно вот что: из-под глыб нарочитого забвения, идеологических штампов, из-под мусора выдранных страниц, изрезанной киноплёнки и замазанных фотоснимков извлечён образ человека, без которого нелегко понять силу и слабости великой русской революции. При этом вопрос даже не в том, прекрасен он или ужасен...

На моей памяти, ещё пятьдесят лет назад, о нём можно было говорить чуть ли не полушёпотом.

В 1967 году к 50-летию Октября в «Современнике» поставили пьесу Михаила Шатрова «Большевики». На сцене появились члены первого советского правительства, о которых в сталинское и более позднее время упоминали лишь мельком. На спектакль пришёл Н.С. Хрущёв, пребывавший тогда в таком же забвении. Разговорившись за кулисами с актёрами и постановщиками, он якобы спросил:

– А где же Троцкий? Что ж вы его-то на сцену не выве ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→