Избравший ад: повесть из евангельских времен
<p>Татьяна Альбрехт</p> <p>Избравший ад: повесть из евангельских времен</p>

Татьяна Борисовна Альбрехт родилась 15 мая 1981 года в Москве.

Окончила педагогический колледж по профессии «учитель начальных классов», училась в Историко-архивном институте при РГГУ по специальности «историк-архивист» (отучилась 5 лет, но не стала защищать диплом, т. к. перешла в ГИТИС), окончила театроведческий факультет РУТИ-ГИТИС.

Писать начала довольно рано – лет с восьми.

Почему?..

Наверно, потому что с раннего детства обожала читать, не только художественную, но и познавательную литературу, в основном на исторические темы.

Придумала себе игру – дописывать или переделывать концовки книг, которые не очень понравились у авторов, выдумывать новые сюжетные повороты, сочинять истории про полюбившихся героев.

Так, прочитав «Властелин колец», осталась недовольна авторским решением судеб персонажей и в результате «переписала» для себя едва ли не всю историю Войны кольца.

Видимо, из этого и родилась потребность создавать собственный мир.

Стихи же рождаются сами собой, чаще всего из каких-то особенно сильных впечатлений или желания высказать засевшую в голове мысль.

Пишет в разных жанрах: поэзия, проза большой и малой форм, в основном историческая, эссеистика.

<p>Предисловие автора</p>

Писать художественные произведения на библейские сюжеты – задача сложная, даже в какой-то мере дерзкая. Библия изучена, как никакая другая книга в мире, и требует от писателя особенно внимательного и уважительного отношения к материалу.

К этому роману я приступала с дерзостью художника и дотошностью историка, которая сдерживала буйство моего воображения.

Даже не знаю, что именно меня вдохновило на его написание. Еще в юности я прочитала «Последнее искушение Христа», увидела одноименный фильм Скорсезе, посмотрела «Иисус Христос – Суперзвезда», сначала американскую и английскую постановки, затем спектакль в театре им. Моссовета и была поражена неканоническими прочтениями евангельского сюжета в этих произведениях. Потом, уже в институте, я увлеклась библеистикой, историей раннего христианства и церкви первых веков, читала документы и научные труды, пыталась писать исследования на эту тему.

Видимо, в какой-то момент количество обретенных знаний начало творчески перерабатываться и складываться в сюжет. Точнее, в образ. Ибо важнее всего в этом романе было придумать героя. А когда он родился, стало гораздо понятнее, какой должна быть его жизнь. Правда, в какой-то момент мой персонаж, похоже, вышел из-под контроля и стал сам диктовать правила. Но я не жалуюсь – так даже интереснее.

В этой работе для меня очень важно было гармонично соединить исторические реалии, библейские свидетельства и собственную фантазию. Я старалась проверять и соотносить все написанное с историческими трудами, сверялась с источниками, сопоставляла факты. Мне хотелось, чтобы книга не просто интерпретировала известный сюжет, а представляла картины повседневности эпохи, отделенной от нас двадцатью веками.

Насколько это удалось, судить уже не мне.

Не вдаваясь в долгие пояснения, позволю себе несколько замечаний по тексту.

В романе неоднократно употребляются этнонимы, бывшие в ходу в римской Палестине на рубеже новой эры. Я делаю это не только для того, чтобы разнообразить язык, но и потому, что эти этнонимы имели большое значение для людей той эпохи.

Все помнят евангельскую притчу о добром самаритянине. Не случайно в ней подчеркнута национальность. «Самаритянин», «галилеянин», «идумей», «иудей» – не просто обозначения этнической принадлежности, но и культурно-этические клише, которые настраивали на определенное восприятие человека. Палестина и Сирия рубежа новой эры были многонациональными территориями, где жили представители самых разных народов. Но именно за счет этого евреи особенно настаивали на своей этнической и религиозной уникальности, которая определялась родословной «от Авраама», записанной в Талмуде, почитанием Торы и соблюдением Закона Моисеева.

После возвращения из Вавилонского плена (537 год до н. э.) и возрождения разрушенного вавилонянами Храма иудаизм окончательно оформился в строгую монотеистическую религию, принадлежность к которой была главным отличительным признаком еврея. Они противопоставляли себя другим народам примерно так же, как греки и римляне отделяли себя от «варваров». Водораздел «свой – чужой» был жестким. Галилеяне, самаритяне, иудеи, идумеи были «своими», поскольку являлись «людьми Закона» и вписывались в общее родословие от патриархов. Все остальные – чужаками, которых нельзя пускать в свой закрытый мир.

Внутри этой религиозно-этнической общности тоже была определенная градация. Так, идумеи и самаритяне были чужими среди своих, наиболее «неправильными» из потомков Авраама, иудеи – самыми «правильными», а Галилея вообще считалась населенной язычниками, не знающими Закона.

Именно этим чувством национальной и религиозной обособленности объясняется отношение евреев к Риму и его власти. Изрядно пострадавшие в эпоху селевкидских правителей от попыток насильственной эллинизации и уничтожения национальной религии, испытавшие подъем национального самосознания во время восстания Маккавеев и Хасмонейского царства, евреи особенно болезненно воспринимали малейшие «покушения язычников» на веру.

Римлян же никогда особенно не интересовала религия покоренных народов, им важно было продемонстрировать свою власть и увидеть покорность. Но для евреев многие из этих демонстраций (внесение знамен и значков легионов в Храм, размещение на Храме медальонов с римской символикой, нарушение записанных в Торе обычаев) было неприемлемо и вызывало бурную реакцию, которая зачастую была непонятна религиозно индифферентным завоевателям. Неоднократно вспыхивавшие возмущения римляне подавляли жестоко, т. к., не понимая религиозной подоплеки, видели в них политическую угрозу. Но это не останавливало истово верующих и радикалов, наоборот, усиливало конфронтацию. Так что Палестина начала первого века новой эры была, пожалуй, самой беспокойной из всех восточных римских провинций.

Иудаизм в евангельскую эпоху был вполне зрелой религией, внутри которой существовали свои течения и школы. Он обладал полным набором священных текстов с изложением сакральной истории избранного народа и непосредственно Закона с множеством толкований и комментариев. Это существенно отличало его от простых патриархальных религий других народов Средиземноморского мира, а также греческого и римского язычества, довольно путанного, расплывчатого и к рубежу новой эры ставшего, скорее, эстетическим феноменом, нежели религиозной практикой.

Официальная же римская религия была крайне политизирована и опиралась на миф об избранности и особой роли Рима, что во многом сближало ее с иудаизмом, тем самым обостряя их конфликт.

В целом же религиозная картина Средиземноморья в евангельскую эпоху была довольно пестрой. Переплетение и взаимопроникновение культур в эллинистическом мире спровоцировало религиозную диффузию. Языческие традиции и пантеоны разных народов смешивались, религиозные обряды и таинства переходили в философию, философские идеи становились частью религиозных учений и магических практик, повсюду возникали радикальные секты, проповедовавшие крайний аскетизм или полную распущенность, постоянно появлялись пророки и воплощения различных божеств.

В этом котле идей, традиций и верований само по себе рождение новой веры не было чем-то исключительным. Они возникали довольно часто, некоторые получили широкое распространение и стали популярны настолько, что историк и культуролог Фаддей Зелинский в своей работе «Из жизни идей» вполне закономерно назвал их «соперниками христианства».

Напротив, новая религия должна была стать исключительной и универсальной, чтобы получить поддержку искушенных самыми разными теориями адептов и распространиться по миру.

В такой обстановке никто сначала не обратил внимания на очередного незадачливого проповедника, распятого римлянами, и небольшую секту его последователей. Ни наместник Иудеи, ни первосвященник, ни сами апостолы не могли представить себе в день казни, во что выльется это, в общем-то, рядовое событие.

Знали, понимали, что они делают, только два человека, обреченные к этому с рождения и выбравшие свой путь добровольно. Ибо без осознанного выбора, без свободы воли – дара, который Бог не отобрал у Адама и Евы даже после грехопадения, ничто великое не могло бы свершиться в мире.

Ты знаешь печаль Луны…Ее одинокий лучИз матовой глубиныСвинцово тяжелых тучСкользнул по кудрям твоим —Ты руку подал ему…Обласканный нежно им,Бестрепетно встретишь тьму.Неслышно придет рассвет,В дорогу опять маня.Тот робкий печальный светВ ладони своей храня,Уйдешь в одинокий путьК Свершенью, что суждено…Ты можешь еще свернуть,Сомненье тебе дано,А выбор, что дальше ждет,Безрадостен и жесток.Он к славе своей идет,Тебе же – иной итог…Оставь это все, забудь!Не стоит губить себя!Но выдержишь горький путь,Безмолвствуя и скорбя.<...
Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→

По решению правообладателя книга «Избравший ад: повесть из евангельских времен» представлена в виде фрагмента