Рыцарь Фуртунэ и оруженосец Додицою

Рыцарь Фуртунэ и оруженосец Додицою

ПРЕДИСЛОВИЕ

Рассказ, конечно, малая форма, но емкость его не знает ограничений. Подвижный, меткий, отзывчивый, этот жанр счастливо сочетает в себе достоинства лирической поэзии и аналитической прозы. Я бы сказал, что рассказ всегда первым производит «разведку боем» по всему фронту действительности перед обстоятельным наступлением романа. Оттого по рассказу и можно прежде всего судить о новых тенденциях в развитии литературы, а тем самым и о реальности, которую она выражает.

Около двадцати лет назад мне довелось написать предисловие к сборнику румынских рассказов «Лето и вьюга», вышедшем в издательстве «Художественная литература», и я отчетливо вижу, как много воды с тех пор утекло… Преемственность очевидна, но налицо и разительная перемена. Сегодня рассказы румынских писателей намного разнообразней прежних по форме, их тематический диапазон гораздо шире. Доминирующие в пятидесятых — шестидесятых годах темы социального переустройства села, осмысления недавнего прошлого страны, крутого поворота ее судьбы в середине сороковых годов сменил интерес к нравственной проблематике современного мира, к философским вопросам бытия и тревогам человечества.

Я не хочу утверждать, что развитие литературы идет прямолинейно, исключительно по восходящей. В пути бывает всякое. Но разомкнутость писательского восприятия, стремление включиться в борение передовых умов современности, почувствовать пульс мировой культуры, ее растущую ответственность за жизнь на земле — тенденция, безусловно, плодотворная и весьма актуальная.

В этом сборнике наряду с реалистическими картинами румынской действительности читатель встретит и условную притчу, и фантастическую новеллу и метафорику. Разные инструменты для разных целей: бытовая достоверность помогает писателю раскрыть социально значимые грани того или иного характера, а художественная условность позволяет в образной форме обнажить сущность определенного общественного явления или философского вопроса. Литературный прием сам по себе не обеспечивает творческой удачи. Она определяется серьезностью замысла и цели, которую поставил перед собою писатель.

Устранение социальных барьеров — это начальное условие для становления свободы человека. Но человек долго еще может оставаться рабом жестоких предрассудков прошлого. Читая самый что ни на есть традиционный рассказ Николае Матееску «Виноватые», видишь глубоко и ярко обрисованные два человеческих типа — солдата Панти и девушки Ливы. Первый подан крупным планом, а вторая, хоть и остается за кадром, освещает весь рассказ. Лива в порыве сострадания готова пожертвовать собой, своей честью ради чужого, незнакомого парня, попавшего, как ей кажется, в беду. А тот — душа примитивная, изуродованная, злобная — в каждом добром, бескорыстном побуждении подозревает подвох и скрытый расчет. Пантя выписан так резко и с такой беспощадностью, что кажется, прочти он этот рассказ, содрогнется и прозреет… Бытовая сценка, а за нею стоит многое. С тревогой думаешь о том, что душевная неразвитость тлетворна, как паранойя.

Возьмем другую крайность. Перед нами явление, исследованное почти документально, методом, как будто чурающимся любой претензии на художественность. Это «одиссея» капрала Г. П. по прозванию «Простота» («История походного хлебозавода № 4» Мирчи Неделчу). Прямая противоположность вышеупомянутому солдату Панте, капрал предельно пассивен, он живет словно бы с отключенным сознанием. Но в данном случае писателя интересует не психология определенного характера, а типология, своеобразная защитная реакция простого человека, оказавшегося в противоестественной для него обстановке. Речь идет о том, что капрал волею судеб втянут в водоворот войны, чьи цели и смысл ему совершенно чужды. Он смиряется с войной, как со стихийным бедствием, которое надо пережить. Убогие, однообразные записки капрала Г. П. на восточном фронте демонстрируют полную бессмысленность преступного «похода на Дон», куда фашистское командование гнало румынских солдат, как бессловесное стадо. Капрал Г. П. день за днем выпекал хлеб и ни разу не выстрелил…

К этим двум портретам «героев», один из которых думает шиворот-навыворот, а второй старается не думать вовсе, можно присоединить третьего, умеющего думать весьма целенаправленно, но именно этим внушающего вполне обоснованные опасения. Тут перед нами уже и не характер (как Пантя), и не роковые обстоятельства (как в истории капрала), а философски обобщенная модель, где некий ученый Фрониус одержим идеей научно обосновать новый порядок в обществе («Мышь Б» Иона Д. Сырбу). Фрониус экспериментирует с мышами, дрессируя их таким образом, чтобы они вынужденно «сотрудничали» друг с другом. Благообразные теории о борьбе против животных инстинктов все больше и больше отдают чем-то похожим на фашистский «новый порядок»…

Румынские писатели по-разному и с разных сторон возвращаются к этой теме. Происходит это не только потому, что фашизм и сегодня угрожает миру, а еще и потому, что самой Румынии пришлось при режиме Антонеску столкнуться с рыцарями «нового порядка», пережить национальную трагедию. Полны сарказма новеллы Марии Холмея «Покоритель мира» и Джордже Кушнаренку «Корабль гладиаторов» — в обеих беспощадный сатирический гротеск, страшный и нелепый образ диктатора, чем-то напоминающий чудовище из «Осени патриарха» Г. Г. Маркеса и видения Ф. Кафки…

Условность, притчевость, сгущенность красок призваны с наибольшей убедительностью достичь намеченной цели. Это, если можно так выразиться, философская фантастика. Но есть и другая. Перейдя к рассказу Аны Бландианы «За городом», невольно вспоминаешь вопрос М. Рощина «Фантастика или поэзия?» — так называлось его послесловие к рассказам писательницы, опубликованным в журнале «Иностранная литература» (1985, № 3). Рощин не без оснований считает этот рассказ сродни многим нашим произведениям «деревенской прозы» (надо непременно добавить: по сути, а не по форме!). Он пишет: «Несомненна социальность и актуальность этого рассказа, есенинская, можно сказать, печаль об «уходящем»… Но какая здесь замечательная и мощная метафора гремящего над миром колокола, который разбудила героиня…»

Фантастика здесь действительно особая: полуявь, полусон или и то и другое вместе, где неразрывно слиты воспоминания, страхи и предугадывания. И несомненность поэтической правды. Неудивительно, ведь автор рассказа — известная поэтесса, ее стихи не раз печатались в наших журналах и сборниках…

Персонифицированная, воплощаемая метафора все чаще и охотней проникает в прозу молодых — и не только молодых румынских писателей (да и не только румынских, будем справедливы!). Фильмы талантливейших современных режиссеров, таких, как Бергман, Феллини, Антониони, не могли не повлиять на художников слова. Экран открыл, что мысли, мечты, желания можно показывать, а не излагать, и что воображаемое является тоже частью реальной человеческой жизни, как в древности — мифы, как в детстве — сказки, как в юности — вымыслы… В рассказе-повести «Антония» Эуджена Урикару развертывается жизнь женщины, тоскующая душа которой рвется из рутины, обыденщины к чуду любви. Антония словно пробуждается, все четче проступает в ней личность, многомерно и трепетно воспринимающая жизнь. Это и есть то главное, что автор хочет нам внушить, передать, поэтому так ли уж важно, чему больше принадлежит загадочный бродяга с конем по кличке «Орлофф» — реальности или мечте? Это же относится и к рассказу Иоана Лэкустэ «Сон про волка», где старый голодный волк на самом деле замерзает ночью у вокзала, но это не мешает ему быть одновременно и метафорическим лейтмотивом, связующим драматические судьбы героев повествования.

Несомненно: поэтическая многозначная метафора получила право прописки и в области прозы. Однако это не означает, что вытесняются из творческой практики старые средства «обычного» повествования, основанные на выразительности языка, проникновении в психологию, то есть на извечной специфике словесности, которую нельзя возместить кинематографическими эффектами.

Поэтому когда рассказчик рассказывает, он делает незаменимое дело, дает читателю возможность общаться с писателем, как бы вступать с ним в доверительные отношения, беседовать с ним и с его героями наедине. Не буду перечислять остальные рассказы, хочу отметить лишь некоторые из тех, что написаны в традиционной манере. Это бесхитростная, слегка озорная и ироничная зарисовка Ханибала Стэнчулеску «Рыцарь Фуртунэ и оруженосец Додицою» и совсем непростая миниатюра Сорина Преды «Отто Шмидт», возвращающая нас к мысли о том, что есть вещи, над которыми никакая демагогия вражды не властна: пожилой немец через тридцать лет проезжает по тем местам в Румынии, где бывал во время войны, где любил девушку Маргарету и где теперь, на склоне лет, встречает ладного парня, может быть, сына… Остры и лаконичны новеллы Ф. Шторха, румынского писателя, пишущего по-немецки. Его излюбленное оружие — тонкий психологизм, парадоксальность наблюдения. Вот в «Признаках жизни» знаменитый писатель, который не в состоянии написать письмо своей старой матери — так он испорчен сознанием значительности собственного эпистолярного наследия. Эстетская претенциозность стиля приводит к нестерпимой фальши, ему становится стыдно перед бесхитростной искренней женщиной, своей матерью… Запоминается и молодая женщина, что в безудержном стремлении осчастливить, облагодетельствовать любимого лишает его всех ему привычных мелочей, заменяя их на «лучшие» и тем самым бесповоротно теряет его («Поющие часы»)…

Итак, кроме рассказов «только румынских», то есть вызванных отличительными конкретными обстоятельствами (как история капрала Г. П. или история Отто Шмидта), в этом сборнике немало и рассказов, тематическ ...