Топологическая проблематизация связи субъекта и аффекта в русской литературе (Из философских наблюдений над эволюцией поэтики золотухи) 

До чего эти звёзды изветливы!

Всё им нужно глядеть — для чего?

В осужденье судьи и свидетеля,

В океан без окна, вещество.

О. Мандельштам

Эти заметки родились из размышлений над романом Леонида Леонова «Дорога на океан». Наверно, несколько шокирующий для сегодняшнего дня объект для размышлений. Сталинский писатель, сталинский роман — что там может быть интересного? Однако, кроме интересной архитектоники, было в романе, особенно, в характере его главного персонажа, начальника политотдела Волго-Ревизанской железной дороги Алексея Курилова, нечто, мучительно напоминающее что-то из классической русской литературы. Главное, за что ругала роман критика эпохи (роман вышел в 1936 году) — бесхарактерность, блеклость этого самого центрального персонажа. Он не только не был показан в своей деятельности по налаживанию работы на транспорте, но и вообще обладал какой-то нарушенной аффективностью, нерешительностью в обращении с женщинами, детской застенчивостью и неподобающей возрасту и чину мечтательностью. И тут я вспомнил. Ба, да это же самые главные черты тургеневского юноши и тургеневской девушки! Передо мной проступила сквозь антураж советского романа тургеневская фигура и тургеневские конфликты. Я попытался связать эти два внешне радикально отличных романных мира. Родилась некоторая генеалогическая схема, каркас которой я хочу предложить в данной статье. Сразу хочу предупредить: меня интересовал не литературный, а философский аспект этой генеалогии. Поэтому я буду оперировать философской технической терминологией без всяких разъяснений. Кроме того, обзор ста лет эволюции некоторых проблем русской романной структуры в небольшой статье заставляет сжимать расстояние между высказываниями. Так что прошу извинить некоторую форсированность выводов и темноту некоторых положений. Также хочу предупредить, что вообще никак не будет приниматься в расчёт собственно русская философия: мне представляется, что основные события мысли свершались и свершаются в русской культуре средствами литературы, эволюции романных моделей прежде всего. Смена форм семиозиса происходит в зависимости прежде всего от них. Отвлечённая мысль есть нечто глубоко периферийное для порождающих механизмов русской культуры. К сожалению. Или к счастью.

Итак, для самой начальной ориентации предлагаю краткое изложение фабулы «Дороги на океан». Роман строится вокруг нескольких месяцев жизни недавно назначенного в соответствии с известным постановлением «О работе на транспорте» начальника вновь образованного политотдела управления одной из железных дорог Алексея Курилова. Давно мечтавший посмотреть океан, якобы конечный пункт его железной дороги, Курилов испросил две недели отпуска и едет в собственном вагоне на океан, по дороге проводя совещания и разносы подчинённых. Чудесным образом встречается он в дороге и с давними своими — побеждёнными и ещё не побеждёнными — недругами дореволюционных времён. Смерть жены от чахотки заставляет вернуться с полдороги домой, в Москву. В дороге он простужает поясницу. В дальнейшем обнаруживается, что это никакая не простуда, а рак почки. После этого Курилов встречается и дискутирует со своими вновь найденными недругами, проводит некоторое время в санатории, наконец решается на хирургическую операцию, и умирает через пару дней после неё. Параллельно развивается жизнь его главного антагониста — Глеба Протоклитова, бывшего белого офицера и сына прокурора, судившего когда-то Курилова, а ныне, тщательно фальсифицировав своё прошлое, превратившегося в образцового партийца, начальника одного из депо на дороге Курилова. Также отдельной линией развивается жизнь брата Протоклитова, известного хирурга, который, кстати, и оперирует Курилова. Через его молодую жену, актрису, в роман вводится тема театра, пытающегося поставить «Марию Стюарт». Целый ряд персонажей строит в романе разного рода «истории былого», а также конструирует будущее. В романе участвует в качестве действующего лица автор, осуществляющий с Куриловым совместные путешествия в будущее — к итоговому сражению сил трудящихся и сил капитала. Таким образом, в романе несколько основных и множество побочных сюжетных линий, более 100 действующих лиц и достаточно замысловатая, почти кинематографическая устроенность целого.

Повторю ещё раз: критика вменяла роману Леонова в вину аффективный инфантилизм главного героя, Курилова, доходящий до сомнений в наличии у него психологического аппарата реактивности на аффект как такового. Между тем, уже у Пушкина мы обнаруживаем ставший затем классическим персонаж, который в качестве субъекта характеризуется случайным расположением относительно своих аффектаций. Онегин как бы всегда «не в фокусе» собственных переживаний, всегда действует «невпопад». Поэтическую формулировку этой «не из чего не изблёванности» дал чуть позже Лермонтов: «И ненавидим мы, и любим мы случайно, ничем не жертвуя ни славе, ни любви, и царствует в груди какой-то холод тайный, когда огонь кипит в крови». Печорин — персонаж, отчасти действующий на возвратной по отношению к собственной аффективности линии, отчасти вообще разрушающий логическую (когитальную) тождественность собственного «Я».

Онегин и Печорин лежат в основании той большой эстетической парадигмы русской литературы, которая, начиная с Белинского, обозначалась как тема «лишнего человека». «Жить некуда, вот и думаешь в голову» — как ёмко сформулировал суть этой эстетической парадигмы А. Платонов. Критика построила идеологическую модель обоснования существования «лишнего человека»: мол, человек (дворянин), наделённый большими задатками, но лишённый возможности воплотить их в действие … и т. п. и т. д.

Две черты отличают «лишнего человека» уже в эпоху Лермонтова:

Во-первых, бесконечное самокопание, «болезненный самоанализ». Во-вторых, психологическая размотивированность поведения.

По сути, на примере Печорина уже заметно, что тела и их аффекты как бы расположены в разных пространствах, гетерогенны друг другу, так что их связывание является проблемой конструирования самого персонажа, сутью его сюжетной тематизации. Однако герои типа Онегина и Печорина ещё симулируют свою европейскую персонажную нормальность, их оригинальность с трудом различима на фоне модной тогда фигуры демонического героя-отщепенца, ассоциируемой прежде всего с поэмами Байрона.

 Писателем, сделавшим факт существования русского «лишнего человека» событием европейской литературы, стал И.С. Тургенев. Его мужские персонажи, избавленные от романтического демонизма, сопровождавшего героев типа Онегина и Печорина, но ничуть не менее проблематично связанные с реализацией своих аффектов — Рудин, Лаврецкий, Инсаров, Базаров — оказались не редуцируемы ни к каким своим европейским аналогам (в отличие от героев Пушкина и Лермонтова), так что возвысились в ранг самостоятельного явления, интересного для европейского читателя. По сути, Тургенев сформировал особый концепт — «тургеневского юношу». Можно выделить два способа реализации этого концепта. Первый — прямой наследник пушкинско-лермонтовского «лишнего человека» — наделён чрезвычайной мечтательностью, заторможенностью сексуальных символов, нерешительностью, доходящей до паралича воли, неумением пристроить себя в «практической жизни» (благо, материальная состоятельность позволяет не думать о хлебе насущном). Второй способ реализации этого концепта внешне прямо противоположен первому. Бедный, волевой, «с идеей», не очень умный и тонкий, но всё твёрдо знающий наперёд, чётко рассчитывающий свою жизнь по раз и навсегда установленному плану, отрицающий бесплодные мечтания — казалось бы, что он имеет общего с «лишним человеком»? Однако здесь и проявляют себя тургеневские инновации. При всей своей «прилаженности к жизни» этот тип «тургеневского юноши» имеет в своей основе всё ту же невозможность овладеть собственными аффектами. В самом деле, возьмём ли мы Инсарова или Базарова, мы обнаружим всё ту же заторможенность сексуальных импульсов, неадекватность выражения собственных чувств, имеющую в основе всё тот же онегинско-печоринский «возвратный механизм» сопротивления экспрессивности, тотальную невозможность приладиться к «практической жизни». Земля не носит этих гомункулусов — и они уходят из жизни ни чуть не менее поспешно, чем Печорин. На примере этих активных персонажей Тургенев убедительно продемонстрировал, что вовсе не отсутствие установки на «практическую жизнь» или дворянский стиль жизни производят проблемное поле в связывании тела персонажа с его психическими аппаратами. Несмотря на все свои попытки устроить жизнь «мозговым образом», эти персонажи не в состоянии выстроить психическое ядро на основе уравнения когитальности. Между состояниями мыслимости и существования — пропасть, гетерогенное пространство, невозможность собраться под фигуру «Я». Бог не в состоянии гарантировать непрерывность перехода между этими двумя состояниями, на месте связи с ним — чёрное зияние в небесах, дыхание небытия. Тургенев прославился термином «нигилизм», введённым им через Базарова. Этот термин очень точно отражает суть конституирования фигуры тургеневского юноши: на том месте, где линии аффективности и речи должны пересечься и образовать субъективность, собранную в центр воления, в «Я», рассчитывающее сущее «под себя», мы обнаруживаем трансцендентное зияние, дыхание смерти, абсолютное внешнее собранности визуально-конкретного здесь-бытия. Но Тургенев не ограничивается констатацией этого, он вводит в действие крайне любопытный и сложный аппарат сцепления сил в фигуративно собранное целое. Прежде всего, тургеневский юноша не является для него самодо ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→