Аквариум

Томми Байер

Аквариум

После аварии я стал другим человеком. Дружеские связи разбились о недостаток слов. Просто болтать я разучился и либо вовсе не отвечал на вопросы, либо чересчур близко к сердцу принимал пустяковые замечания. Тогда все на несколько секунд умолкали и, лишь преодолев неловкость, возвращались к плетению словесных кружев, предназначенных исключительно для выражения взаимной симпатии. Я не мог не только понять их, но даже просто слушать. Как бессмысленную музыку в магазинах, туалетах и саунах.

Я чудом вывернулся из-под косы смерти, но ценность жизни для меня не увеличилась, мне было все равно. Брешь, оставшаяся на том месте, где прежде был я, затянулась бы без особых проблем. Скупые слезы нескольких человек; мебель, переставленная домовладельцем; выброшенная на помойку одежда; пластинки и диски, сданные в секонд-хэнд; попавшие к букинисту книги и письма — их, конечно, не выбросишь, но можно упаковать в коробку, которую никто больше никогда не откроет. Постепенно мое имя перестало бы возбуждать любопытство. Меня больше не было, но мир ничего не потерял.

Ощущение одиночества мне нравилось. Если меня и тянуло к людям, то только к незнакомым. Я наблюдал за ними, будто из прикрытия: в кино, ресторанах, кафе. Время остановилось, потому что я больше ничего не ждал. И еще — страшная усталость. Вот, значит, что такое свобода. По крайней мере одна из ее разновидностей — моя.

Взявшись за карандаш еще в больнице, я обдумал, как перестроить квартиру. В полном согласии с собственными эстетическими предпочтениями, которые прежде, игнорировались, решился наконец воплотить в жизнь все, что считал красивым. Белая плитка, бледно-розовый пол, массивная сантехника в ванной, кухня из натуральной березы, встроенные шкафы с утопленными в стену дверцами из вишни и латунными ручками. Никаких компромиссов в деталях. Каждому предмету мебели, каждой лампе, розетке, дверной ручке я уделял столько времени, сколько было необходимо, чтобы подобрать именно то, что идеально вписывается в общую картину. Многие вещи делались на заказ, причем от некоторых пришлось впоследствии отказаться, когда выяснилось, что их размер, структура или рисунок диссонируют с окружающей обстановкой.

Я приобрел несколько белых полотен хорватского художника, как нельзя лучше соответствовавших мягкой чистоте целого, и понял, что мне удалось создать оазис покоя и метафизической углубленности. Интерьер, высвобождающий дух и успокаивающий биение пульса.

Покой был столь величествен, что у меня ни разу не возникло желания потревожить его музыкой. Я снял со стены колонки, раз и навсегда отдав предпочтение наушникам, если уж захочется что-нибудь послушать. Теперь такое случалось редко. Ведь на протяжении почти двадцати лет музыка лилась через меня непрерывным потоком. Требовалась пауза.

Привыкнуть к тишине оказалось непросто. Разрабатывая пальцы, я часами стоял у окна и наблюдал за жизнью соседей. Завидовал, что у них есть дела, которые нужно сделать: свозить кошку к ветеринару, ровно в час дня накрыть стол к обеду, забрать из ремонтной мастерской телевизор до начала матчей Лиги чемпионов, — они все время спешили, и это привязывало их к жизни. Меня не привязывало к жизни ничто.

Постепенно я привык. И просто ждал. Какого-то знака — знака, что пришло время снова в полную силу вырабатывать адреналин и отправляться на поиски смысла. Пока смысл был только в том, чтобы растягивать поврежденные связки, укреплять ослабевшие мышцы, существовать.

Тренажер состоял из четырех клавиш, ручки и натянутой между ними пружины, напряжение которой можно было постепенно усиливать. По своей механике он напоминал сумки, которые в прежние времена висели на груди кондуктора. Нажатием клавиши высвобождалась монетка, падавшая в подставленную ладонь словно выигрыш. В детстве мне это очень нравилось. Я протягивал кондуктору монету в две марки, а взамен получал целых четыре монетки: одну марку и три медные. И чувствовал себя богаче, чем прежде.

У себя на шестом этаже я подолгу стоял у окна, глядя вниз, на перекресток, или в окна соседей и размышляя о самых неожиданных вещах — невозможно ведь совсем ни о чем не думать. Я по крайней мере не умею. Разве только если слушаю музыку. Но и тогда перед глазами постоянно встают образы музыкантов, инструментов, залов, а это тоже мысли.

К примеру, я раздумывал, как могла себя повести одна из женщин, виденных мной на многочисленных порносайтах в Сети, если бы кто-нибудь ее узнал. Послушайте, девушка, ведь это вы засовывали себе чудовищный огурец, ну просто отпад, и вам не было больно? Интересно, доставил бы ей удовольствие мой вопрос? Что бы она сделала? Улыбнулась? Быстро-быстро заморгала от удивления? Или все они настолько тупы, что даже не рассматривают такой возможности? Или наоборот, достаточно умны и рассуждают примерно так: почему из нескольких тысяч женщин, которые обнажаются перед миллионами мужчин, узнать должны именно меня?

О мужчинах я почему-то не думал.

Иногда я размышлял об «аквариуме», называя так мысленно квартиру напротив, пустовавшую уже почти два месяца. В первое же воскресенье после того, как съехали прежние жильцы, пара голубых, там долго крутилась платиновая блондинка лет пятидесяти с хвостиком. Из тех, у кого дома пудель и парчовые портьеры. Она диктовала своему прилизанному помощнику, неотступно следовавшему за ней, длинный список того, что необходимо переделать. Если туда въедет она, подумал я, об этих окнах можно забыть. Но потом понял: она — хозяйка квартиры. По какой-то презрительной торопливости ее движений я догадался, что блондинка не собирается тут жить, просто хочет сделать небольшой ремонт и поскорее снова сдать квартиру.

Через несколько дней там и в самом деле появились двое рабочих и принялись наводить глянец. Сняли ковролин, настелили паркет, установили новую белую кухонную мебель, стены в ванной выложили красивой светло-зеленой плиткой. Столь тонкого вкуса я от этой дамы никак не ожидал и мысленно попросил у нее прощения за пуделя и парчовые портьеры.

«Аквариум» представлял собой длинную стеклянную галерею. Стена, доступная моему взгляду, почти целиком состояла из окон высотой от пола до потолка. Спальня, гостиная и кухня огромными окнами были обращены ко мне. Через широкие раздвижные двери каждое из этих помещений соединялось с холлом: когда двери были открыты, просматривались ванная, туалет и прихожая. Такая планировка мне очень нравилась. По сути, «аквариум» был маленьким коттеджем, возведенным высоко над городом, на крыше.

Я с нетерпением ждал, кто же там поселится. Время от времени в «аквариум» приходили люди в сопровождении старой хозяйки, но цена ли была слишком высока или их не устраивало что-то другое, только вот уже несколько недель ничего нового не происходило.

Я переусердствовал с тренировками. Однажды вечером пальцы вдруг потеряли чувствительность, и я едва удержался, чтобы с силой не хватить ими по стене — так меня разозлило, что они не чувствуют боли, а двигаются словно механические детали на хорошо смазанных подшипниках. Кажется, тогда у меня кровь застыла в жилах от страха. А ведь я мог вообще остаться в инвалидном кресле.

Если бы молодой врач (позднее, когда я познакомился с ним, показавшийся мне чересчур заносчивым) не решился прооперировать меня в ту же ночь, я бы так и остался парализованным ниже четвертого позвонка. И половина моего тела — причем, вероятно, лучшая — состояла бы из таких вот бледных мертвых членов.

Ортопед предупреждал: тренироваться по часу в день и прекращать, едва почувствую боль. Но я нетерпелив: когда хочу чего-то достичь, ждать не могу. Я принялся за собственные пальцы не зная удержу и переборщил с нагрузкой. Теперь вместо них было нечто аморфное.

Подавив страх, я отправился в кино. Весь фильм сдерживался изо всех сил, стараясь не шевелить пальцами чаще чем раз в десять минут, и когда снова вышел на улицу и зажмурил глаза от яркого апрельского солнца, они, по моим ощущениям, больше походили уже не на свербящие колбаски, а на обыкновенные ватные тампоны.

Ортопед сказал, что если бы я играл на фортепиано, то нагрузка распределялась бы более равномерно. Рано или поздно, пояснил он, пальцы станут почти такими, как прежде. Нужно только терпение. А вот его-то у меня и не было. Вообще-то я упорный, могу годами идти к одной цели, но с терпением — беда. Если уж разжигаю огонь, он должен загореться сразу.

* * *

В «аквариуме» что-то изменилось. Некоторое время я стоял у окна, думая об увиденном фильме и разглядывая тени, ставшие теперь, когда солнце за Целендорфом[1] клонилось к закату, заметно длиннее, пока вдруг не заметил, что раздвижные двери «аквариума» открыты. А в кухне появился яркий полиэтиленовый пакет. Что-то меняется, решил я, размышляя о том, кого бы я хотел увидеть в этой квартире.

Главное, чтобы это был человек со вкусом, который не загромоздит изящные помещения чудовищной старой мебелью или псевдопродвинутым дерьмом из хрома, кожи, стекла и лака. Хорошо бы архитектор, способный почувствовать, чего требуют эти комнаты, и купить новую мебель. И конечно же, с молодой симпатичной женой, которая будет весь день готовиться к возвращению усталого супруга, принимая солнечные ванны, натирая тело всевозможными кремами и занимаясь аэробикой.

Последняя мысль невольно вызвала усмешку, но я все-таки успел заметить, как ускользающая полоска солнца поблекла на паркете. Равномерный полумрак смягчил резкую границу между светом и тенью. Я продолжал раздумывать о будущих жильцах. Меня, пожалуй, вполне устроила бы парочка влюбленных лесбиянок. А почему бы уж тогда не порностудия? Моя половая жизнь давно проходила без партнеров. После Шейри. О ней я старался не думать.

Я взял в руки книгу, но мне никак не удавалось прочесть и двух фраз, а ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→