Стихотворения
8 стр.

Читать онлайн "Стихотворения"

Автор Алексей Тимофеевич Прасолов

Стихотворения

Земля и зенит

1962—1965

«Итак, с рождения вошло…»

Итак, с рождения вошло —

Мир в ощущении расколот:

От тела матери — тепло,

От рук отца — бездомный холод.

Кричу, не помнящий себя,

Меж двух начал, сурово слитых.

Что ж, разворачивай, судьба,

Новорожденной жизни свиток!

И прежде всех земных забот

Ты выставь письмена косые

Своей рукой корявой — год

И имя родины — Россия.

1963

«Сенокосный долгий день…»

Сенокосный долгий день,

Травяное бездорожье.

Здесь копён живая тень

Припадает

К их подножью.

Все в движенье —

Все быстрей

Ходят косы полукругом.

Голос матери моей

Мне послышался над лугом.

В полдень,

Пышущий, как печь,

Мать идет

Сквозь терн колючий,

А над нею —

Из-за плеч —

Тихо выклубилась туча.

Воздух двинулся — и вдруг

Луг покрыло

Зыбью сизой,

Только ласточки вокруг

Свищут —

Низом, низом, низом.

Мать,

В томительных лучах

Перед тучей

Черной, черной

Вижу,

Как кровоточат

Руки, ссаженные терном.

Мать,

Невидимый поток

Горней силою заверчен, —

С головы

Сорвет платок,

А с копён моих —

Овершья.

Но под шумом дождевым,

По колено

В душном сене

Я стою, как под твоим

Ласковым благословеньем.

1968

«Когда созреет срок беды всесветной…»

4.00 22 июня 1941

Когда созреет срок беды всесветной,

Как он трагичен, тот рубежный час,

Который светит радостью последней,

Слепя собой, неискушенных, нас.

Он как ребенок, что дополз до края

Неизмеримой бездны на пути,—

Через минуту, руки простирая,

Мы кинемся, но нам уж не спасти…

И весь он — крик, для душ не бесполезный,

И весь очерчен кровью и огнем,

Чтоб перед новой гибельною бездной

Мы искушенно помнили о нем.

«Тревога военного лета…»

Тревога военного лета

Опять подступает к глазам —

Шинельная серость рассвета,

В осколочной оспе вокзал.

Спешат санитары с разгрузкой.

По белому красным — кресты.

Носилки пугающе узки,

А простыни смертно чисты.

До жути короткое тело

С тупыми обрубками рук

Глядит из бинтов онемело

На детский глазастый испуг.

Кладут и кладут их рядами,

Сквозных от бескровья людей.

Прими этот облик страданья

Мальчишеской жизнью твоей.

Забудь про Светлова с Багрицким,

Постигнув значенье креста,

Романтику боя и риска

В себе заглуши навсегда!

Душа, ты так трудно боролась…

И снова рвалась на вокзал,

Где поезда воинский голос

В далекое зарево звал.

Не пряча от гневных сполохов

Сведенного болью лица,

Во всем открывалась эпоха

Нам — детям ее — до конца.

Те дни, как заветы, в нас живы.

И строгой не тронут души

Ни правды крикливой надрывы,

Ни пыл барабанящей лжи.

Рубиновый перстень

В черном зеве печном

Красногривые кони.

Над огнем —

Обожженные стужей ладони.

Въелся в синюю мякоть

Рубиновый перстень —

То ли краденый он,

То ль подарок невестин.

Угловатый орел

Над нагрудным карманом

Держит свастику в лапах,

Как участь Германии.

А на выгоне

Матерью простоволосой

Над повешенной девушкой

Вьюга голосит.

Эта виселица

С безответною жертвой

В слове «Гитлер»

Казалась мне буквою первой.

А на грейдере

Мелом беленные «тигры»

Давят лапами

Снежные русские вихри.

Новогоднюю ночь

Полосуют ракеты.

К небу с фляжками

Пьяные руки воздеты.

В жаркой школе —

Банкет.

Господа офицеры

В желтый череп скелета

В учительской целят.

В холодящих глазницах,

В злорадном оскале,

Может, будущий день свой

Они увидали?..

Их веселье

Штандарт осеняет с флагштока.

Сорок третий идет

Дальним гулом с востока.

У печи,

На поленья уставясь незряче,

Трезвый немец

Сурово украдкою плачет.

И чтоб русский мальчишка

Тех слез не заметил,

За дровами опять

Выгоняет на ветер.

Непонятно мальчишке:

Что все это значит?

Немец сыт и силен —

Отчего же он плачет?..

А неделю спустя

В переполненном доме

Спали впокат бойцы

На веселой соломе.

От сапог и колес

Гром и скрип по округе.

Из-под снега чернели

Немецкие руки.

Из страны непокорной,

С изломистых улиц

К овдовевшей Германии

Страшно тянулись.

И горел на одной

Возле школы,

На въезде,

Сгустком крови бесславной

Рубиновый перстень.

«Та ночь была в свечении неверном…»

Та ночь была в свечении неверном,

Сирены рваный голос завывал,

И мрак прижался к нам, как дух пещерный,

Седьмой тревогой загнанный в подвал.

Извечный спутник дикости и крови,

Людским раздорам потерявший счет,

При каждом взрыве вскидывал он брови

И разевал мохнатый черный рот.

Над нами смерть ступала тяжко, тупо.

Стальная, современная, она,

Клейменная известной маркой Круппа,

Была живым по-древнему страшна.

А мрак пещерный на дрожащих лапах

Совсем не страшен. Девочка, всмотрись:

Он — пустота, он — лишь бездомный запах

Кирпичной пыли, нечисти и крыс.

Так ты вошла сквозь кутерьму ночную,

Еще не зная о своей судьбе,

Чтобы впервые смутно я почуял

Зачатье сил, заложенных в тебе.

Смерть уходила, в небе затихая,

И напряжение в душах улеглось,

И ощутил я чистоту дыханья

И всю стихию спутанных волос.

Тебя я вывел по ступенькам стылым

Из темноты подвального угла,

И руки, что беда соединила,

Застенчивая сила развела.

Среди развалин шла ты,

Как в пустыне,

Так близко тайну светлую храня.

С тех пор я много прожил,

Но поныне

В тебе все та же тайна для меня.

И как в ту ночь,

Сквозь прожитые годы

Прошли на грани счастья и беды,

Волнуя целомудренностью гордой,

Твои неизгладимые следы.

«Весна — от колеи шершавой…»

Весна — от колеи шершавой

До льдинки утренней — моя.

Упрямо в мир выходят травы

Из темного небытия.

И страшно молод и доверчив,

Как сердце маленькое, — лист,

И стынет он по-человечьи,

Побегом вынесенный ввысь.

И в нас какое-то подобье:

Мы прорастаем только раз,

Чтоб мир застать в его недобрый

Иль напоенный солнцем час.

Нам выпало и то, и это,

И хоть завидуем другим,

Но, принимая зрелость лета,

Мы жизнь за все благодарим.

Мы знаем, как она боролась

У самой гибельной стены, —

И веком нежность и суровость

В нас нераздельно сведены.

И в постоянном непокое

Тебе понятны неспроста

И трав стремленье штыковое,

И кротость детская листа.

«Ладоней темные морщины…»

Ладоней темные морщины —

Как трещины земной коры.

Вот руки, что меня учили

Труду и жизни до поры.

Когда ж ударил час разлуки,

Они — по долгу матерей —

Меня отдали на поруки

Тревожной совести моей.

Я до предела веком занят,

Но есть минуты средь забот:

Во всю мою большую память

Вновь образ матери встает.

Все та ж она, что шьет и моет,

Что гнется в поле дотемна.

Но словно вечностью самою

Светло овеяна она.

Чертами теплыми, простыми

Без всяких слов, наедине

О человеческой святыне

Она пришла напомнить мне.

Так дай, родная, в них вглядеться,

Чтоб я почувствовал сильней

Наивные желанья детства

И зрелость совести моей.

«Тревожит вновь на перепутье…»

Тревожит вновь на перепутье

Полет взыскательных минут.

Идут часы — и по минуте

Нам вечность емкую дают.

Во мне, с годами не свободном,

Все круче напряженный ритм.

И только вижу мимолетно:

Река течет, заря горит.

Березы яркие теснятся,

По свету листья разметав,

И травы никнут — им не снятся

Былые поколенья трав.

Там древние свои законы,

И в безучастности земли

Граничит ритм наш беспокойный

С покоем тех, что уж прошли.

Земля моя, я весь — отсюда,

И будет час — приду сюда,

Когда зрачки мои остудит

Осенним отблеском звезда.

И думаю светло и вольно,

Что я не твой, а ты — моя

От гулких мачт высоковольтных

До неуютного жнивья.

И душу я несу сквозь годы,

В плену взыскательных минут,

Не принимая той свободы,

Что безучастностью зовут.

«Среди цементной пыли душной…»

Среди цементной пыли душной,

Среди кирпичной красноты

Застигла будничную душу

Минута высшей красоты.

И было все привычно грубо:

Столб, наклонившийся вперед,

И на столбе измятый рупор —

Как яростно раскрытый рот.

Но так прозрачно, так певуче

Оттуда музыка лилась.

И мир был трепетно озвучен,

Как будто знал ее лишь власть.

И в нем не достигали выси,

Доступной музыке одной,

Все звуки, без каких немыслим

День озабоченно-земной.

Тяжка нестройная их сила,

Неодолима и густа.

А душу странно холодила

Восторженная высота.

Быть может, там твоя стихия?

Быть может, там отыщешь ты

Почувствованное впервые

Пристанище своей мечты?

Я видел все. Я был высоко.

И мне открылись, как на дне,

В земной нестройности истоки

Всего звучавшего во мне.

И землю заново открыл я,

Когда затих последний звук.

И ощутил не легкость крыльев,

А силу загрубелых рук.

«Так — отведешь туман рукою…»

Так — отведешь туман рукою

И до конца увидишь вдруг

В избытке света и покоя

Огромной дали полукруг.

Как мастер на свою картину,

Чуть отойдя, глядишь без слов

На подвесную паутину

Стальных креплений и тросов.

За ней — певучею и длинной,

За гранями сквозных домов

Могуче веет дух былинный

С речных обрывов и холмов.

Скелет моста ползущий поезд

Пронзает, загнанно дыша.

И в беспредельности освоясь,

Живая ширится душа.

И сквозь нее проходит время,

Сведя эпохи в миг один,

Как дым рабочий — с дымкой древней

Средь скромно убранных равнин.

И что бы сердце ни томило,

Она опять в тебя влилась —

Очеловеченного мира

Очеловеченная власть.

«Опять над голым многолюдьем…»

Опять над голым многолюдьем

Июля солнечная власть,

И каждый рад открытой грудью

К земле по-древнему припасть.

Чей это стан? Какое племя?

Куда идет? Что правит им?..

Но не теряет облик время,

И в людях он невытравим.

Любой здесь временем помечен,

И оттого еще светлей

Святое утро человечье

Сквозит в невинности детей.

Дай подышать на пляже всласть им,

Они в неведенье — и пусть.

И знай, что истинное счастье

Слегка окрашивает грусть.

А речка мирно лижет ноги

Своим холодным языком.

Какие ждут еще тревоги

Тебя, лежащего ничком?

Тебе от них не отрешиться,

Они овеяли твой путь,

К сердце в шар земной стучится:

Мы жили в мире — не забудь.

«Густая тень и свет вечерний…»

Густая тень и свет вечерний —

Как в сочетанье явь и сон.

На золотое небо чернью

Далекий город нанесен.

Он стал законченней и выше,

Не подавляя общий вид.

Движенья полный — он недвижен,

Тревожно шумный — он молчит.

Без мелочей — тупых и тусклых —

Он вынес в огненную высь

И строгость зодческого чувства,

И шпили — острые, как мысль.

«Коснись ладонью грани горной…»

Коснись ладонью грани горной —

Здесь камень гордо воплотил

Земли глубинный, непокорный

Избыток вытесненных сил.

И не ищи ты бесполезно

У гор спокойные черты:

В трагическом изломе — бездна,

Восторг неистовый — хребты.

Здесь нет случайностей нелепых:

С тобою выйдя на откос,

Увижу грандиозный слепок

Того, что в нас не улеглось.

Изломы камня

1. «Черней и ниже пояс ночи…»

Черней и ниже пояс ночи,

Вершина строже и светлей,

А у подножья — шум рабочий

И оцепление огней.

Дикарский камень люди рушат,

Ведут стальные колеи,

Гора открыла людям душу

И жизни прожитой слои.

Качали тех, кто, шахту вырыв,

Впервые в глубь ее проник.

И был широко слышен в мире

Восторга вырвавшийся крик.

Но над восторженною силой,

Над всем, что славу ей несло,

Она угрюмо возносила

Свое тяжелое чело.

2. «Дымись, разрытая гора…»

Дымись, разрытая гора.

Как мертвый гнев —

Изломы камня.

А люди — в поисках добра

До сердца добрались руками.

Когда ж затихнет суета,

Остынут выбранные недра,

Огромной пастью пустота

Завоет, втягивая ветры.

И кто в ночи сюда придет,

Услышит: голос твой — не злоба.

Был час рожденья, вырван плод,

И ноет темная утроба.

«Торопит нас крутое время…»

Торопит нас крутое время,

И каждый час в себе несет

Отчаянные измеренья

Зовущих далей и высот.

Расчеты твердые, скупые

Таят размах мечты твоей

В разумно скованной стихии

Смертельных сил и скоростей.

Ты с ней велик: стихия эта,

Тобой рожденная, — твоя.

И кружит старая планета

Всю современность бытия.

А ты в стремительном усилье,

Как вызов, как вселенский клич,

Выносишь солнечные крылья,

Чтоб запредельное постичь.

Но в час, когда отдашь ты душу

Безумью сил и скоростей

И твой последний крик заглушит

Машина тяжестью своей, —

В смешенье масла, пыли, крови

Так жалко тают кисти рук…

И мы спешим, нахмурив брови,

Закрыть увиденное вдруг.

И той поспешностью, быть может,

Хотим сказать мы — без речей,

Что миг бессилья так ничтожен

Перед могуществом людей.

«Ты в поисках особенных мгновений…»

Ты в поисках особенных мгновений

Исколесил дорогу не одну,

По вспышкам преходящих впечатлений

Определяя время и страну.

И в каждой вспышке чудилось открытье,

Душа брала заряд на много лет.

Но дни прошли — и улеглись событья

В ней, как в подшивке выцветших газет.

Ей нужно чудо, чтоб завидно вспыхнуть.

Но это чудо в людях не открыв,

Ты выдаешь испытанною рифмой

Свой мастерски наигранный порыв.

Блюдя приличье, слушают, не веря,

Зевком снижают с мнимой ...

Стихи воронежского поэта Алексея Прасолова  — одного из ярких явлений советской поэзии 60—70-х годов
1 стр.
Стихи воронежского поэта Алексея Прасолова  — одного из ярких явлений советской поэзии 60—70-х годов
1 стр.