Блаженство по Августину

Иван Катавасов

БЛАЖЕНСТВО ПО АВГУСТИНУ

Жизнеописание Святого и Блаженного епископа Августина Гиппонского

или

историко-теологический роман в семи книгах-фолиумах и тридцати трех главах-капитулах, сообразно повествующих об эпохе поздней античности, о последних временах и нравах во дни упадка и заката Великого Рима

Согласно одной испанской легенде, граф Оргас был упокоен Святым Стефаном и Святым Августином. Именно образы этих святых написал Эль Греко в своем знаменитом шедевре «Похороны графа Оргаса».

Авторское предисловие

L. b. s.[1]

I

Заядлым любителям исторического развлекательного чтения настоятельно советуем поскорее пропустить авторское вводное напутствие и немедля приступить к первой главе-капитулу. Читайте с Богом!

II

Прочим же нашим благосклонным читателям предлагаем сие немалое предисловие-экзордиум, дабы благорассудить, достойно ли сугубого интереса это произведение, исполненное в модернизированном жанре литературной ареталогии. И главное — возможно ли современному автору-беллетристу первой четверти XXI века от Рождества Христова пристойно и уместно составить, описать, сочинить актуальную агиографию достославного отца и непревзойденного Церкви Христианской учителя Аврелия Патриция Августина (13.11.354-28.8.430) — грамматика, ритора, пресвитера, епископа из древнеримского Гиппо Регия, по-гречески именуемого городом Гиппоном.

Можно и должно ли спросить себя, что суть общечеловеческая длительная тысячелетняя история и скоропостижные даты жизни отдельного человека как не краткое предисловие-пролог? Катехизированный ответ напрашивается сам собой; он стоит сопоставления с тем невообразимым объемом данных, сведений, информационных массивов, каковой будет овеществлен, рассказан, написан, отпечатан, воспроизведен впоследствии. Не упоминая уж в суесловии о трудно представимой, во многом неизреченной и неописуемой жизни вечной в раю, быть может, для кого-то вечной адской смерти. Ибо так или иначе, той либо другой финальной бесконечности предержаще предшествует кратковременное и ограниченное земное бытие каждого человека или cooобщecтв людских.

Кто-то, постигая скоротечную предержащую и преходящую современность или отдаляясь от нее, предпочитает наскоро пролистывать, порой вовсе опускать исторические введения-пролегомены не глядя, не читая, анахронически. Но кого-то ранее, до того предварительно замеченное, предопределенно выделенное и очерченное заставляет приостановиться. Тем самым благородная история обязывает пристально всмотреться, проникновенно задуматься над теми первоосновами, с какими жили, с чем пребывали прежние племена-народы во времена давно прошедшие, о каких идет речь устная, письменная, печатная, повествуется на страницах и в строчках исторических романов, в хронографиях либо монографиях былых книжников и присных ученых историков.

Казалось бы, не к месту равнять легкомысленную беллетристику с авторитетными, солидными историческими исследованиями. Или ставить ее наравне с внушающими заведомое уважение древними пергаментными кодексами-манускриптами в увесистых переплетах. Однако не нами это придумано, поскольку повелось подобное сравнение от авторитетнейшего Аристотеля. Стагирит первым иронически заметил в «Поэтике», что Геродота Фурийcкoгo, то бишь отца истории в нынешнем банальном славословии, вполне можно облечь в стихотворные размеры и напевы. Надо думать, продолжим мысль корифея, то Гомера, в свой черед, возможно переложить презренной прозой. Коли на то пошло и выйдет дословно по Аристотелю: поэзия в метрических формах трагедии и комедии есть «серьезнее, философичнее», — нужно понимать, научнее, — нежели тогдашнее историческое знание образца середины IV века до Рождества Христова.

Данный перипатетический дедуктивный тезис Аристотель Стагирит опосредует, аргументирует тем, как поэзия больше говорит об общем, а вот история и историки времен прошедших — о единичном. Например, чего тогда сделал или претерпел во время оно какой-нибудь Алкивиад, с точки зрения фактической достоверности объясняет общепризнанный универсальный корифей всевозможных античных наук.

При этом склад событий у теогониста Гесиода или сюжет для нас анонимного автора «Рапсодической теогонии» в первой части «Поэтики» Аристотель весьма симптоматично не поминает. Очевидно, невзирая на орфические гекзаметры, он поместил их под покровительство несерьезной музы истории Клио, увенчав научно-философскими лаврами только трагедийную Мельпомену, комедийную Талию и мыслимым образом Каллиопу, заведующую эпосом.

К вопросу, почему Аристотель так пренебрежительно отнесся ко всем ему заведомо известным сюжетным историческим рассказам-сказаниям, к историкам-«мифологам» (в его же терминологии) мы еще диахронически или синхронически вернемся. Пока же перенесемся поближе к настоящему и подлежащему, недавно наступившему третьему календарному тысячелетию нашей христианской эры.

Начиная с нового времени, (берем за исчисление общемировую хроносистематизацию) феноменальные обобщающие познавательные атрибуты, какие выделил Аристотель Стагирит, не сразу, но постепенно почти всецело переходят от метрической поэзии к вольной прозе, освобожденной от оков метра или рифмы. В общем и в целом в течение XVII–XIX столетий обрели популярность и распространение бытовые, романтические и плаксиво-сентиментальные повествования, в обобщениях и в частностях трактующую жизнь человеческую. Тогда же появился и такой специализированный жанр изящной прозаической словесности, как исторический роман с реальными и вымышленными персонажами.

Над собственными вымыслами прагматичные сочинители исторической прозы слезами катарсиса по Аристотелю не очень-то обливались, антикварно умывая руки. И потому достаточно резонно пользовались старыми хрониками, анналами, летописями, выбирая из них единичные факты и акты, события, деяния и сюжеты; или же предвзятые оценки из прошлого. В том же литературном обобщении подчеркнем — взялись трудиться эти писатели, литераторы и литераты воистину исторически, согласно опять-таки Аристотелю Стагириту.

В свой резон к началу XIX века ученые историографы, не покладая рук и гусиных перьев, принялись осваивать чисто беллетристические нивы и пажити, обобщая, укладывая, систематизируя, группируя, комментируя, трактуя хронографические сведения. Паки и паки без устали трудились и толковали они историю всяк на свойский лад, аршин или салтык, кому как вздумается. Тем паче, если им в развитии двух с половиной тысячелетий назойливо не давали покоя подбрасываемые со всех сторон различные философские трактовки исторических процессов. Частное-то оно частное, частичное, но в нем тот, кто увлечен философией истории, неустанно умудряется, ухищряется индуктивно находить нечто общее, намеки и уроки.

Таким вот урочным образом к середине позапрошлого века практически сравнялась интеллектуальная значимость сочинений записных ученых мужей о прошлом и познавательных романов, специализированных на истории, включая тому подобные произведения, выпущенные в свет популярными авторами. Об их сравнительных литературно-художественных форматах и эстетических достоинствах мы многоречиво или красноречиво рассуждать не станем, принципиально и априорно. Так как довольно многоразличная гуманитарная литература в современном русском языке помещается в разряд сугубо научной.

В универсальной развивающейся истории все человеческое находит обособленное время и отдельное место, поэтому коммуникативная, популяризаторская ценность чистой воды романических сочинений вопреки их сомнительной достоверности, анахроническим ляпсусам и поверхностной правдоподобности зачастую превосходит опусы историков, достоименно сподобившихся академических званий и ученых степеней. Задумайтесь, способно ли выдержать масс-коммуникативную и когнитивную конкуренцию «Нашествие Наполеона на Россию», произведение кадрового советского академика Евгения Тарле, на равных с историческим построением графа Льва Толстого «Война и мир»? Причем литературно соперничая, состязаясь за привлечение читателей в отдаленном будущем?

Оставляя поодаль, в стороне слог и пространность обоих авторов, наш вопрос, конечно же, риторичен. Потому-то мало кто столь эрудирован, дабы навскидку назвать имя любого из почтенных докторов Сорбонны, всю жизнь писавших об эпохе кардинала Ришелье. Притом и среди читающих по-русски едва ли кто-нибудь преминет «Трех мушкетеров» Александра Дюма-отца, коль скоро речь зашла о политике Франции в первой половине XVII века. Аналогично, о средневековом Париже большинство русских и французских читателей имеет историческое понятие, лишь глядя на него с высоты башен «Собора Парижской Богоматери» в ретроспекциях Виктора Гюго.

Спустившись классом или двумя пониже, мы с полным на то основанием можем поставить в один ряд некую условную кандидатскую диссертацию, успешно защищенную где-нибудь в захолустном эсэнговском университете, и близкий по тематике какой-либо исторический роман Валентина Пикуля. В это же время множество рукописаний прочих, сейчас заслуженно забытых присоветских писателей-историков, художественных и совсем малохудожественных, сполна пригодны к тому, чтобы их взять за основу при изготовлении дипломных или курсовых студенческих работ на истфаке в том же вузе, числящимся таковым лишь в силу странных туземных обычаев. O tempora, o mores!

Опять обратимся к далекому прошлому, когда Аристотель Стагирит на свое античное счастье знать ниче ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→