Рассказы о любви

Герман Гессе

РАССКАЗЫ О ЛЮБВИ

ЗАПАХ ЖАСМИНА

Над кронами высоких деревьев по небу в мягких оттенках красок плыли легкие ночные облачка, а над скользящими облачками покойно висела тихая сияющая луна.

По окрестным садам и темному парку в слабом ветре носилось множество запахов, вступающих один с другим в спор. Сдержанно и едва уловимо витало в воздухе благородное благоухание чайных роз, рядом издавали мимолетный, но неистовый и чувственный запах гвоздики, ощущался сильный и тяжелый аромат гелиотропов, пахла сирень, богато и уверенно.

Но еще богаче, сильнее и пронзительнее был насыщенный страстью аромат жасмина, перебивавший все остальные. Приторно сладкий, дурманящий, он нестерпимее всего будоражил волшебной ночью в начале лета. Он разливался обширными волнами и проникал в самые глубины старого парка, оглушал, теплый и романтичный, наплывом возбуждающих любовных историй.

Из освещенных окон садового домика доносились звуки рояля. Сквозь красные гардины музыка звучала слегка приглушенно, мешалась с теплым мерцанием огней и неслась дальше радостно и легко над широкими каменными ступенями, ведущими в парк, над розами и жасминовыми кустами. Став совсем невесомой и тихой, исполненная изяществом музыка проникла в погруженную в сумеречную тень ротонду и пролетела над парковыми дорожками до огромного бука, таящего в глубине ветвей мрак. Замершие там звуки окончательно растворились в последних разметанных ветром волнах цветочного благоухания, колыхнулись на них и пропали в темной массе листвы, ушли в сияющее лунной синевой небо, в спокойную, невозмутимую, убаюкивающую тишину теплой ночи.

В ротонде из каштанов, кружком обставлявших вход в парк, достигшая середины неба луна четко и ясно рисовала на земле светлый овал. На теневой стороне, там, где царил густой мрак, стояла каменная скамья из песчаника.

Красивая юная дама, игравшая в садовом домике на рояле, видимо, знала, что на этой скамье сидит поэт и страдает от своей безнадежной любви. Она знала, что он любит ее, как непорочный юноша, за красоту, и его любовь была для нее новым и желанным отражением ее собственного обаяния и очарования. Каждый вечер она находила в салоне садового домика на рояле большую, тяжелую, благоухающую пурпурную розу, положенную его рукой на бело-черные безмолвные клавиши. Ей нужно было поднять розу, взять ее в руки и, прежде чем начать играть, подумать о нем. И каждый раз при этом рядом лежали стихи, начертанные на белом одиноком листке легкими летящими буквами, под которыми всегда стояла другая подпись, по-новому намекавшая на поэта и его влюбленность. Но в самих стихах каждый раз говорилось что-то о розах, обыгрывалась та единственная, которая превосходила красные розы великолепием, а белые — нежностью.

Это как нельзя более отвечало склонности юной дамы, так любившей все поэтическое и романтическое, если понять его было легко и если оно служило приятным дополнением к ее красоте. И по стихам можно было судить, что поэт изводил на них все свои дни; стихи отличались изысканной, тщательно выверенной формой и блистали редкостными словами и рифмами, как сверкает бриллиантами драгоценное украшение. Судьба у этих стихов была завидная — их читали прекрасные, благодарные женские очи, а красивые розовые женские пальчики складывали их в папку, обтянутую шелком.

Юная дама выдержала длинную паузу. Она обмахнулась сначала сегодняшней розой, потом листком со стихами, сегодня особенно галантными и очень ей льстящими. Затем она перебрала стопку нот, поставила наконец что-то перед собой на наклонный пюпитр в форме гитары и опять заиграла. Это была небольшая грациозная пьеса Моцарта.

Исполненные изящества музыкальные фразы с блеском и уверенной элегантностью выстраивались одна за другой, следуя плавно, без резких перепадов, в немалом удивлении от собственного благозвучия. В особенности от басов, которые иной раз, казалось, забывали о том, что должны сопровождать мелодию, и, радостно взликовав, низким голосом повторяли основную тему, как повторяет движения юных танцоров наблюдающий за ними развеселившийся старец.

Однако во время игры дама склоняла иногда прелестную светлую головку набок и думала с тихим благоговением о поэте. Она так ясно представляла себе, как он сидит на полукруглой скамье под каштанами и смотрит задумчивыми глазами в ночное небо, залитое лунным светом. И как с легким вздохом время от времени поворачивает темную голову в сторону садового домика и жадно внимает долетающим до него звукам музыки. Он бледен, и его лицо, такое гордое и неподвижное, выражает скрытую, немного беспомощную и трогательную детскость.

Внезапно музыка оборвалась. Тишина ночи сомкнулась, подобно темным водам озера, над поглощенной мраком незавершенной мелодией.

Прекрасная юная дама, оставив свою шляпу лежать, тихо покинула садовый домик, решив вернуться во дворец. Но посреди благоухающего цветами сада, где четыре широкие дорожки сходились у круглой розовой клумбы, она остановилась. Ее посетила одна фантазия. Повернувшись, она медленно пошла по дорожке к ступеням у входа в парк. Медленно, подняв голову, она пробралась между кустами, миновав, также медленно, четыре широкие ступени, и оказалась в полутемной ротонде, где, она это знала, сидел, скрываясь в глухой тени каштанов, поэт.

Нарушив границу тени, она сделала несколько шагов и ступила в светлый овал лунного пятна, скрестила на затылке руки и откинула голову, застыв неподвижно и мечтательно, как прекрасная фея из сада, купающаяся в лунном свете. Она сделала глубокий вдох. Ее красота блистала сиянием в темном обрамлении старых величественных деревьев. А рядом во мраке беззвучно внимал ей поэт, дрожа от возбуждения. Бесценный миг!

Через некоторое время дама повернулась и исчезла, с шорохом быстрых шагов по садовым дорожкам.

Из души поэта, подавшегося вперед и не сводившего с нее горящих глаз, исторглось стихотворение, полное неизбывной тоски и томления.

Именно о таком мечтала прекрасная дама в опочивальне и радовалась завтрашнему вечеру, с нетерпением ожидая эти стихи. Насладившись еще раз всем блаженством блестящих минут в ротонде, она заснула с нежной, тихо подрагивающей на губах детской улыбкой.

1900

ПОЭТ

Книга страстей

Где та долина? Далеко, далеко под золотой звездой.

Искал я долго, искал без устали, искал до изнеможения.

Я шел на север, я шел на юг —

Но той долины найти не смог.

Ханс Бетге

Одинокие

(Вместо предисловия)

Есть такие последователи новейшей философии, кто, сойдясь большим числом в праздных домах, вечера напролет предаются радости, сознавая общность своих воззрений, и все вместе приветствуют, дружно поднявшись восторженной гурьбой на вершину горы, восходящее солнце, наполняющее их энергией. Есть такие общины, где крестьяне, сапожники и батраки живут вместе, чтобы в гнетуще тесных и жалких лачугах ради духовного наслаждения сообща читать Библию и внимать толкованиям иудейских пророков. И есть утонченные эстеты благородного воспитания, проводящие совместно дни и вечера коленопреклоненными перед прекрасным — в залах, где стены украшены блеклыми, изысканно аристократическими гобеленами и где звучат чистые рифмы совершенных стихов и такты неземной музыки.

И все они — философы новой волны, пиетисты, эстеты — возносятся над буднями жизни, исповедуют единение с вечным и умеют сверять судьбы внешнего мира с великой идеей, ставшей их собственной.

Но наряду с ними и всей толпой, что исповедуют прозу будней, есть еще немало отдельных людей, живущих поврозь, — скрытное, молчаливое братство тех одиноких, кто лишь изредка даст о себе знать криком возвысившей голос необычной души. Основу их жизни составляют неудовлетворенность, тоска по родине и покорность судьбе. Зыбкая темная почва лишает все формы их жизни резкости отчетливых очертаний, блеска и сочности красок, подлинности решительных действий, но вместо них придает всему магию неопределенности, туманную синеву дали, приглушенную музыку светотени и чудесную глубину томительного настроения.

Можно назвать по именам многих, чьи жизни и творения запечатлелись на этом тяжелом, печально-прекрасном фоне и чья подлинная суть кажется всем, кто не одинок, таинственной и загадочной. Можно сослаться на многих мудрецов, поэтов, художников, аристократов духа, ясные и великолепные головы — высокий лоб с глубокими умными складками, — людей, кто прожил жизнь в одиночестве и питался лишь соками своего сердца, кому отказано было в способности бежать от себя, отказано в даре общительности, даже дружбы. Далекие друзья плакали при вести об их смерти, заставшей их в полном одиночестве, а более поздние поколения любили их со страхом и удивлением.

Но нет числа тем одиноким, чья жизнь без всякого света и всякой славы уходит в небытие. Они — чужие в переулках своих городов. Не вписываясь в гармонию внешнего мира, они не знают, насколько они хороши или плохи для этой жизни.

Этих моих собратьев я приветствую здесь на моих страницах, всех тех, кто принадлежит к ордену беглецов или лишился родины и кому рыцарская доблесть страданий и одиночества придает черты болезненно-прекрасного благородства. Я знаю, некоторые из них признают меня и будут любить.

1

Свет керосиновой лампы отбра ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→