Читать онлайн "Про Ивана Хвата, русского солдата"

Автор

ПРО ИВАНА ХВАТА, РУССКОГО СОЛДАТА

Из-за яра, из-за бора

Прилетел пчелиный рой

Барин помер под забором

Схоронили под горой.

Как на нонешней неделе

Налетели к нам метели

А Емеля аж вспотел

Так жениться захотел.

Наш папаша был отважен

Про него мы вам расскажем

Он тягался с карасём

И боролся с поросём.

Злой бугай бодаться прёт

А Митяйка складно врёт

Начал сказывать он сказку

Да заврался, обормот.

Так и быть, мы вас уважим

Эту сказочку доскажем

Только чтоб у нас молчок!

И роточек на крючок!

Случилось это давно — в будущую пятницу. Тогда ещё дед мой не родился, а мой папаша под стол пешком хаживал. Мне всего-навсего было лет триста, и меня рак на свадьбу к себе пригласил. А женился барин рак на княгине корове. А женился барин рак на княгине корове. Ну, я хотя и без зубов, а попить да пожрать был здоров: съедал за день целую крошку. Заявляюсь я на пир гостем непрошенным и сажусь на почётное место: возле печки на квашню с тестом. Гуляли мы в шикарных палатах — в табакерке маленькой, которую внук мой обронил, когда в люльке ещё качался.

Попировали там знатно. Я ел пиво да квас, а пил хлеб да мясо. Мне больше всех досталось — до меня уже ничего не осталось… Что говорите? Заболтался я? А вы не пейте да не кушайте, а лучше развесьте свои уши. Коль не любо, то не слушайте, а врать не мешайте. Мне много баить по статусу подобаить, ибо имя моё Анох, а прозвище Брёх, и сказочку одну я помню неплохо. Итак…

Жил да был в Расее нашей матушке солдат один удалый по имени Иван, а по фамилии Хват. Двадцать пять лет служил он царю верой и правдой и, наконец, получил вольную по всей форме, обмундирование солдатское походное и один за всё, про всё рубль серебром. Попрощался служивый с друзьями, выпил чарку с ними прощальную, да и зашагал себе по дороге, куда вели его ноги. До́ма-то у Ивана не было никогда, потому как сызмальства был он сирота.

Шёл он так, шёл, думает — а-а, пройдусь-ка я шагом гренадёрским по просторам родины, на людей погляжу, себя покажу, авось, мол, где-нибудь и пригожуся. А, надо сказать, что хоть крепок ещё Иван был телесно, а всё ж таки двенадцать ран в сражениях он имел, а на левую ногу так и вовсе хромал заметно. Ну, да наш-то вояка нравом был брав, в ус от такой нескладухи он не дует, идёт себе, поёт и сам с собой балагурит. И в полку-то своём завсегда он был заводилой да забиякой. Это, наверное, потому, что рыжим мать его уродила да конопатым, а энтот народ ещё тот: хитёр, мудёр и на язык востёр.

Несмотря на то, что был хром, ходил Иван-солдат здорово: бывало, за день по семьдесят вёрст покрывал. Ну а когда уставал, то привалы он устраивал и на крестьянские дворы заходить не стеснялся. Принимали, правда, его по-всякому. Были и такие, кто ему был не рад, хотя по большому счёту у нас ведь душевный народ: вежливо этак, культурно давали ему от ворот поворот. А опасалися люди солдат не напрасно, ибо руки у ихнего брата были липкие, масляные, и всяка мелочь к ним завсегда прилипала. И ни один солдатик в краже никогда не признавался. Бывало, поймают кого-то из них на какой-либо никчёмной кражонке, а он глаза небесные распахнёт, окинет обывателей опозоренных чистым взором, да и скажет задорно: солдат, мол, не украл, а так взял, а чё он взял, то ему бог послал.

Вот как-то пришёл Иван в одну деревеньку захудалую и принялся из-за позднего времени во все подряд ворота стучать. Ан никто его и не думает пущать! Надоело это вояке усталому. Решил он по ту пору в двери дубасить, покуда его внутрь не впустят. Вот же, думает, ещё канальи — защитника родины ни капли не уважают! Да был-то он не глуп, а догадлив: плетень возле дома одного перемахивает, убедившись, что нету тама собаки, к окошку подкрадывается тишком, да туда и заглядывает одним глазком. И видит вот что: дед с бабой за столом сидят и вечерять ужо намереваются. А на столе щи да каша дымятся, а ещё хлеб, орехи да квас. Постучал Иван в дверь, что было силы, и попросился на постой: я-де солдатик простой, иду издалека, пустите, православные, отлежать бока!

А старуха ему из-за двери: ой, у нас ведь грязно, неубрано — сейчас приберусь и тебя впущу. Ванька к окну опять шасть, зырит, а дед с бабой по избе загоношились и давай со стола-то еду убирать: щи да кашу в печку поставили, орехи под лавку закинули, а хлеб с квасом на полку определили. «Ага, — думает Иван, — так вы у меня, значит, жадные! Ну, да на вашу жадо́бу у меня отмычка имеется, смекалкою она называется. Бог-то делиться нам наказал…»

Заходит он в помещение, на образа крестится и на лавку садится. Да и давай языком-то чесать, словно помелом. Понаврал деду с бабой с три короба, понёс прямо без колёс: и то, и это, и пятое-десятое. Заинтересовал стариков явно — тем-то скучно живётся, одиноко, а тут такой гость… Дедок Ивана пытает: а в каком, дескать, ты самом страшном сражении побывал? О, отвечает Ванька браво: было дело со мной когда-то, едва жив-то я тогда остался… Вскочил он с лавки и начал балакать громогласно, жестикулируя при том азартно и всё это дело въяве показывая.

— Ох, и жаркая тут случилась баталия! — враки пентюхам на ухи он наматывает, а сам к печке подскакивает, вовнутрь заглядывает, берёт чугун со щами и на стол его ставит, — Жарчей, чем щи вот энти самые, ага! Стали мы на неприятеля наседать и в болото его загнали. А болото топкое оказалось, — и он за кашей к печке смотался, — топчей, чем сия вот каша!

У старых жмотов лишь глаза поокруглялися. А солдат врёт им далее:

— Стали мы по врагам стрелять, а они по нам, — и он заглянул под лавку, да туес с орехами оттуда вытаскивает, — Пули… что твои орехи над ухом свистят! Да все ж таки наша в конце концов-то взяла, и потопили мы ихнюю рать, точно мух в квасе!

Шатнулся он живо к полке, занавеску отдёргивает и достаёт с неё квасную лоханку и хлеба вдобавок буханку.

— Ну а нам обоз вражий достался, — досказывает Ванька завершающе, — а там на подводах всякого добра и хлеба было прям навалом…

Уселся Иван за стол и хитро на хозяев уставился. Те не выдержали, рассмеялися. Ох, и ловок, говорят, ты стебаться: за солдатским языком самому чёрту видно не угнаться!

Угостили они служаку на славу, и он с сытым брюхом тама переночевал.

А спустя дней этак пять довелося ему даже на свадьбе погулять. Ко двору солдат наш пришёлся, ибо там всех прохожих на пир зазывали, хоть чужих, а хоть местных. Это чтобы щедра была судьба к жениху и к невесте. Посадили Ивана на весьма почётное место. О, орут, солдат на свадьбе — это-де к счастью! Пожелал Ваня молодым всякого лада, выпил в их честь чашу заздравную и наелся там прям до отвала. Только через некоторое время смотрит он — сидит напротив него некая кислая морда и всего его пронизывает ледяным взором. И заметил солдат, что того мужика все окружные зело побаиваются. Спрашивает он у соседа своего: что, мол, это за мурло ещё такое поганое — торчит, словно пугало в огороде, будто не на свадьбе он, а на похоронах? А сосед Ване отвечает: ты-де, солдат, на этого человека лучше не гляди, это родственник вроде как ихний, колдун великий. Ах, колдун, восклицает Иван да, наоборот, байки смешные про колдовскую породу начинает рассказывать…

Колдун, это слыша, от злости аж позеленел. Прокашлялся он хрипато, да и говорит с угрозою Ваньке:

— Я, солдатская рвань, могу с лёгкостью тебя заколдовать. Ты, нахальная рожа, спроть меня не более можешь, чем блошка!

А Ваня ржёт, как конь:

— Блошка мала, да больно кусает! А тебе я скажу так: здеся у нас праздничное гулянье, и кукситься тут не подобает!

У колдуна морда аж пятнами вся пошла.

— Ах, так! — вскричал он, — Ах, так! Меня не уважать!. А ну-ка давай силою померимся, солдат — кто кого выживет из-за сего стола!

— Изволь, — усмехается наш воин, — я готовый.

Все замолкли, на них уставились. А колдун взял хлеба шмат, масла на него намазал и стал чего-то шептать. Налетело в один миг мух тут видимо-невидимо, и те мухи масло собою густо покрыли.

— Ну-ка, урод, — злобно бирюк смеётся, — отведай-ка, давай, моего бутерброда. А коли не хочешь, то… тама порог. Пшёл вон отседа, скоморох чёртов!

И протягивает Ваньке бутербродик сей шевелящийся. Да тот-то не опешил даже ни мало: подношение — хвать, и принялся эту гадость как ни в чём ни бывало за обе щеки уплетать. И не просто ест, а ещё и нахваливает. Солдата, говорит, какими-то мухами не застращаешь, у нас таково бывало, что брюхо к хребту приставало, землю в походах готовы были жрать, а тут… угощение зело богатое. Благодарствую, смеётся, вашество, за хлебец с маслицем!

Кой-кому от сего видона худо аж стало, кинулися они на улицу блевать, а колдун пива пенного кружку путную наливает и опять, значит, шептать над ней принимается. Да оппоненту своему её и подаёт.

Ванька варево то берёт, крестится уморно, а потом колдуну подмигивает оком задорным и, оттопырив палец картинно, выпивает энту пакость степенно и чинно.

Сперва-то ничего вроде не произошло, только в Ванькином брюхе бурление некое раздалося. Но потом он рыгнул шумно, громко пукнул, да вдруг как запоёт петухом! А затем ещё и замяукал, точно кот драный, заблеял вдобавок бараном, и псом брехливым затявкал…

Все, конечное дело, легли тама вповалку. Даже колдуну смешно сделалось, так что он зубы свои лошадиные ощерил.

Перестал Иван шута из себя изображать, посмотрел на нехристя этого с прищуром, да и говорит предприимчиво:

— Ну что, любитель зла, как видишь, я твоего угощения отведал, не побоялся. Отведай теперь и ты моего…

И вытаскивает из ранца своего холщового… мыла кусок, да его колдуну и протягивает. Тот мыло увидал, побурел как рак и под хохот громогласный почал его жрать. А солдат взял в пиво по ...




7%
7%