Смерть и воскрешение А.М. Бутова

Александр Шаров

Смерть и воскрешение А. М. Бутова

(Происшествие на Новом кладбище)

Будто бы жил, будто бы умер

Последняя, грустная сказка известного сказочника

13 февраля 2014 года исполнилось 30 лет со дня смерти замечательного писателя-сказочника Александра Шарова (1909–1984). Но писал он не только сказки. Роман «Смерть и воскрешение А. М. Бутова» был закончен автором незадолго до смерти и никогда ранее не публиковался.

В самые последние годы Александр Шаров наконец опять прорвался к своей аудитории, как детской, так и взрослой: несколько ведущих издательств большими тиражами опубликовали детские книги писателя, впервые вышел сборник его фантастики. Неновый «по возрасту», текст романа, несомненно, нов не только фактом своего появления, но и творческой манерой, в которой написан.

Александр Шаров как писатель многообразен. Ему принадлежит не один сборник великолепной реалистической прозы («Повести воспоминаний», «Я с этой улицы», «Жизнь Василия Курки», «Окоем» и др.). Он автор замечательных детских сказок («Приключения Ёженьки», «Человек-Горошина и Простак», «Кукушонок, принц с нашего двора» и множества других), автор художественно-публицистических книг («Маленькие становятся большими», «Волшебники приходят к людям» и др.), автор книг научно-популярных («Жизнь побеждает» и др.). Он признанный автор-фантаст, иронические и глубоко антисоветские тексты которого чудом проходили цензуру и смогли быть полностью опубликованы лишь в наше время («Остров Пирроу», 2010).

Недавно опубликованный роман-притча во всех отношениях является итоговым для творчества писателя. В нем соединены все творческие достижения автора: его глубокая реалистическая проза неразрывно сплелась здесь с элементами фантастики, сказочности. Но сказка эта невеселая.

Жил-был в Стране Советов тихий человек Александр Максимович Бутов. Бывший студент-отличник, небесталанный начинающий поэт, потом — фронтовик… В 80-х преподает в вузе, женат, имеет сына. Но эти анкетные данные при ближайшем рассмотрении оборачиваются драмами. Будучи студентом, отвернулся от своего обожаемого, но опального профессора; на фронте не смог спасти вверенных ему людей, более того — послал их, как тогда было «принято», на верную гибель; на преподавательскую работу попал по протекции однополчанина-особиста; отношения с женой благополучно разрушились; сын вырос безжалостным подонком.

И вот, когда подошел конец этой жизни, Бутов словно со стороны слышит взвешивающие его судьбу голоса; если не видит, то ощущает присутствие и еще живых, и уже ушедших людей, которые прошли через его жизнь, которым он сделал плохое или хорошее, а может, ничего не сделал, когда мог бы: «Теперь и Бутова, точно давнее, юношеское это стихотворение было пророческим, подхватил ветер смерти; и, задыхаясь в нем, он почувствовал самое последнее, вероятно, желание — ощутить корни, которые соединяли его с людьми, с землей, хоть бы почувствовать, что они когда-то были. Были или не были?» У нас на глазах его фамилия становится вещей, превращаясь в оборот «будто бы». Будто бы жил, будто бы был такой…

Лирический роман-притча Александра Шарова начинается со смерти героя. Проведя нас через времена сталинских «чисток», годы Великой Отечественной, нелегкое послевоенное время, автор закольцовывает композицию, возвращаясь опять к середине 80-х годов ХХ века, к времени ухода героя из жизни и посмертного суда над ним.

Кто же победит в страшном споре: исчезнуть Бутову совсем из этого мира или ему оставят шанс на возвращение? Писатель отвечает на этот вопрос: только память других людей и творчество даруют человеку бессмертие. И такое бессмертие не сможет отнять никакая сила.

Герой Александра Шарова обретает себя после смерти, а новые публикации книг писателя — бесспорное подтверждение его правоты.

Анна Арсеньева, НГ EX LIBRIS

1

Бутов лежал на недавно открытом в Т. Втором городском кладбище, которое пока так просто и именовалось: «Новое». Покойников было еще очень мало, а на участке Бутова и совсем никого. Этот его участок был временно ограничен лишь четырьмя колышками с протянутой между ними серой бечевкой.

Участок был квадратный, довольно просторный: рыжие кочки в жесткой увядшей траве, поднимающиеся над стылыми лужами. Дальше во все стороны точно такие же квадраты, ограниченные единственно колышками и бечевкой. Только на одном успели воздвигнуть большой черный крест на каменном надгробье. А там — снова плоская земля, узенькие дорожки между участками, полузалитые водой, на горизонте серо-бурый дощатый забор. Места незавидные — должно быть, поэтому их и определили под кладбище.

— И правильно, — вяло подумал он.

Мысли ворочались тяжело, скучно, как бывает, если наглотаешься снотворного, но сон тебя не взял. Такое состояние тянулось ровно и однообразно с того момента, когда ужасная боль в сердце разом оборвалась и Бутов вначале подумал: «Вот хорошо!», но не обрадовался и по отсутствию радости — горя тоже не было, — догадался: «Да ведь я умер, преставился, как говорится».

А потом он ничего не видел, не чувствовал и очнулся только на третий день; это он понял, потому что там, далеко, в месте, которое еще несколько дней назад он называл «домом», там, в другом, живом измерении, на столе в бывшей его комнате стояли закуски; приходили гости, суетилась жена, и по общему разговору можно было понять, что готовятся отмечать «третины».

Это все Бутов как-то так ощущал; он многое как-то ощущал, видел и слышал сквозь землю, иногда на огромном даже расстоянии.

В гроб влага не просачивалась. От хорошо пригнанных досок сухо пахло смолой. «Если бы что другое, следовало бы «знак качества», — подумал он. Вообще, он все время что-то думал, без малейшего перерыва, но по-иному, чем раньше: если в голову приходило веселое, веселья не ощущалось, печальное — и печальное оставалось вовне. Думать так было непривычно и утомительно. «Все оттого, что я умер, — понял Бутов. — Интересно, сколько же это будет продолжаться? Вечность? Страшно, если вечность». Он только сказал себе: «страшно», — но и страха настоящего не ощутил.

Быстро темнело. Вдали, сквозь землю, четко, как сквозь пустоту, он увидел небольшую группку, неторопливо, часто останавливаясь, приближающуюся к его участку. Без любопытства разглядел несуразно высокого человека в странном снежно-белом плаще, несколько горбящемся на спине. Голова у него была удлиненной формы; впрочем, слово «лошадиная» к ней не подходило. Несмотря на промозглое время, высокий был без шапки, вокруг лба во все стороны торчала седая шевелюра, промытая, должно быть, каким-то заграничным шампунем, так что тоже белела, как плащ, и светилась.

«Главный», — догадался Бутов.

За высоким почти вплотную шел поменьше ростом в таком же белом плаще со светящейся, хотя и заметно слабее, седой головой; Бутов про себя назвал его — «Маленький».

Замыкал группку некто плотный в добротной дубленке с рыжим цигейковым воротником и в такой же цигейковой шапке пирожком. Он показался знакомым, и вид его вызвал у Бутова горечь, досаду, а больше всего — страх.

— Точно! — сказал этот третий, очевидно, отвечая на вопрос Главного, — план не тянем. Покойник ловчит пробиться на старые места: то да се, а в корне единственно косность. Ничего, сами повалят, никуда не денутся.

Голос у него был громкий, гулкий, с наглецой.

Группка остановилась не очень далеко. Плотный в цигейковой шапке шагнул вперед и, круто повернувшись к Главному, доложил:

— Участок номер такой-то. Наличествуют двое: Холопова, Анфиса Семеновна, девица, служащая, пятидесяти семи лет; захоронена 7 января 19 XX года. Порунко, Роман Борисович, сорока двух лет, захоронен вчерашнего дня. Свежак!

Главный при последнем слове поморщился, но плотный в цигейковой шапке, повторил даже погромче:

— Свежак. Троюродный брат, седьмая вода на киселе, однако на даровой участок явился — не запылился.

— Жалобы, вопросы, просьбы? — скороговоркой спросил Маленький. Из-под земли раздалось невнятное бормотанье.

— Рассмотрим, — пробормотал в ответ Маленький, что-то записывая в толстый блокнот. Подул ветер, и тоненькие прутики посадок вдоль тропинок, прежде невидимые, согнулись, вырываясь из окружающей темноты, а на лужах обозначилась рябь, неподвижная, как бы вычеканенная по черни.

Группка прошла к следующему участку. Главный и тот, что поменьше, иногда притопывали — должно быть, чтобы согреться. Полы их длинных плащей сами собой расходились с легким шорохом, поднимаясь почти до уровня плеч и снова опускаясь.

Бутов вдруг сообразил, что это крылья, а вовсе не плащи.

— Участок номер… — доложил плотный в цигейковой шапке.

Бутов напрягся и теперь вспомнил его, а вместе и все роковые обстоятельства, связанные с их знакомством.

Воспоминания были, как жужжанье крупных осенних мух, когда они кружатся вблизи лица, жужжат, но нет и не будет возможности их отогнать; а внутри была даже и не пустота — совсем ничего.

В голову пришли слова профессора Р., который так плохо кончил, запомнившиеся со студенческих времен: «Внешние обстоятельства все в нас определяют, а внутреннее «Я» задыхается еще в пеленках. Кто нас пожалеет, если мы сами не в силах пожалеть? И чем мы будем существовать, когда внешнее для нас исчезнет?..»

Постепенно Бутов вспомнил подряд все, что началось три дня назад и уж никогда не кончится; а вместе и многое иное.

…Сына Кости дома не было. Жена слонялась без дела, то выходя в коридор, то возвращаясь — сонная, неприбранная, в не ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→