Год жизни

Сибирь во многом определяет тематику произведений Вячеслава Тычинина. Место действия его романа «Год жизни» — один из сибирских золотых приисков, время действия — первые после военные годы. Роман свидетельствует о чуткости писателя к явлениям реальной действительности, о его гражданском темпераменте,о хорошем знании производственных и бытовых условий, характерных для наших золотодобывающих приисков.

В. Тычинин тонко чувствует народную речь. Это придает языку его романа ясность, выразительность, живость.

Художник Давид Шимилис

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

НА НОВОМ МЕСТЕ

1

Старый ворон, умудренный долгой жизнью, сидел на заснеженной ветке высокой лиственницы и неотрывно следил за двумя черными фигурками. Два человека медленно пересекали огромную поляну. Невысокое октябрьское солнце косо освещало сугробы. От них тянулись длинные синеватые тени. К ночи мороз забирал круче.

Убедившись, что поживы не будет, иссиня-черная птица грустно каркнула и, тяжело взмахнув крыльями, полетела, низко стелясь над землей. С потревоженной ветки посыпались мелкие снежинки и долго опускались вниз, крутясь и поблескивая в вечерних лучах солнца.

Рослый лыжник, шедший впереди, с размаху вогнал палки в снег и остановился. Его черная борода и усы обледенели. Маленькие глаза совсем спрятались под заиндевевшими бровями. Второй лыжник, легко скользя по проложенному следу, догнал старика, круто свернул и стал рядом с ним.

— Скидайте лыжи, Алексей Степаныч,— сказал старик,— довольно ноги потрудились, теперь маленько на курьерском прокатимся.

Алексей Шатров ничего не понял, но послушно снял лыжи, вещевой мешок и со вздохом облегчения присел на корточки. Утомленные долгой ходьбой, ныли ноги. Сильно зудела шея, до красноты натертая грубой фуфайкой.

Старик связал вместе обе пары лыж, закрепил на них вещевые мешки и, проваливаясь по колено в рыхлом снегу, пошел вперед. Следя за ним, Алексей заметил, что впереди поляна словно бы растворялась в воздухе. Где-то очень далеко темнела редкая тайга, но спуска к ней не было.

Пройдя еще несколько шагов, старик остановился, разжал руки, и лыжи исчезли. Шатров недоумевающе вытянул шею:

— Никита Савельич, что за фокусы вы показываете?

— А вот идите сюда и увидите. Только осторожно!

Алексей подошел и невольно отшатнулся: у самых его

ног равнина обрывалась. Вниз уходил обледенелый, страшной крутизны, почти отвесный склон. Глубоко внизу чернели деревца, похожие с этой высоты на игрушечных солдатиков, одетых в плащ-палатки.

— Заворачивайтесь покрепче в полушубок, садитесь и — вниз! — наставительно сказал Никита Савельевич.— Только не вздумайте за что-нибудь хвататься или, скажем, ногами тормозить. Пойдете кувырком — сразу дух вон; один мешок с костями останется. А так — разлюбезное дело: все места скорые, мягкие и бесплатные. Ну, поехали!

Никита Савельевич плотно запахнул полушубок и смело шагнул к ледяному желобу. Взвихрилось облачко снега,и старик исчез.

Несколько секунд темное пятнышко далеко внизу оставалось неподвижным. Но вот оно зашевелилось. Крошечный человечек стоял на ногах и призывно махал руками.

Надо было решаться. Преодолев минутную слабость, Шатров сел на край желоба и легонько оттолкнулся. В уши рванулся разбойный дикий посвист. Рот залепило вязким воздухом. Сердце остановилось. Мимо ломано неслись белые, бурые полосы. И прежде чем Шатров успел опомниться, он с маху въехал в сугроб, перекатился на бок и замер. Потом с трудом сел, выплюнул снег. «Ну и ну! Жив?» Сам себе ответил: «Жив». Ощупал ноги и вслух добавил:

— И цел, кажется.

Задрал голову к небу, глянул на высоченный обрыв. «Почище слалома!»

Никита Савельевич уже затягивал ремни лыж. Через несколько минут оба лыжника ходко шли дальше.

— Можно и другой тропой на наш прииск правиться,— рассказывал старик,— в обход, по речке Кедровке. Там, как лед окрепнет, машины пойдут. Но туда шибко далеко. А тут прямиком за милую душу. Только штанам убыток.

— А много еще до прииска осталось? — поинтересовался Шатров. Он уже прихрамывал — валенок натер ногу. Мороз выбелил широкие прямые брови, почти сросшиеся на переносице, разрумянил лицо Алексея.

— Самую малость. Таким ходом часу не будет. В ясный-то день прииск с обрыва — как на ладошке. Ну, только не зря говорится: близко видно, а ногам обидно. Смотреть — вот он, перед глазами, а пока доберешься — пот таки прошибет.

До прииска добрались уже в темноте. Небо очистилось. Высыпали крупные звезды. Толстенький серп месяца повис над тайгой, осветил голубоватым сиянием сугробы. На снегу резко проступили глубокие зверушечьи следы. Видно, ночами звери подходили к самому жилью.

— Вот и дотопали,— сказал, останавливаясь, старик. Он налег грудью на палки, заправил под шапку слипшиеся волосы. От дыхания лыжников в морозном воздухе появлялись и сейчас же исчезали легкие облачка пара.— Это, что на бугре направо, длинное здание— контора прииска. Там у нас все начальство сидит. А мне — прямо... А то, может, вместе пойдем, Алексей Степанович? Побалуемся чайком с дороги, моя старуха ушицы сварит. И заночуете в тепле, а утречком — в контору. Складнее будет. Где сейчас, ночью, определяться на квартиру? Пошли, право слово, пошли!

На мгновение Шатров заколебался. Потом вздохнул:

— Нет, Никита Савельич, не могу. Спасибо большое, но порядок прежде всего. Явлюсь к начальнику прииска, получу назначение, тогда можно и об отдыхе подумать.

— Это тоже правильно. Ну-к что ж, тогда до свиданьица. Еще не раз встретимся.

Сняв лыжи, Шатров устало поднялся на бугор, стараясь не наступать на растертую пятку. Хотелось есть, согреться в тепле, а главное — дать отдых натруженным ногам.

Окна конторы прииска ярко светились, но в коридоре, куда вошел Шатров, стояла тьма. Он пошарил по стенам, нащупал ручку какой-то двери и нажал на нее. В большой комнате, заставленной столами, сидело много служащих. Все головы повернулись к двери.

— Я извиняюсь... Скажите, где найти начальника прииска?

Из-за стола, над которым висела самая большая лампа, поднялся человек с залысинами, щеточкой седеющих усов. Приветливая улыбка обнажила мелкие желтые зубы, раздвинула морщины вокруг рта.

— Пойдемте, я вас провожу. Лыжи и рюкзак можно оставить тут, в уголке. Вы, видно, к нам на работу?

2

Игнат Петрович Крутов, начальник прииска «Крайний», был сильно раздражен. Глубоко засунув руки в карманы, он шагал по кабинету, натыкаясь на стулья. Длинные полы желтого кожаного пальто, подбитого мехом, разлетались на поворотах. По стенам тревожно метались тени. В углу, на краешке стула, приютился начальник первого участка Мефодий Лукьянович Лаврухин, низкорослый, с заметным брюшком. На его лице безраздельно владычествовал нос. Казалось, все лицо устремилось вслед за носом —- толстым, мясистым, с горбинкой посредине. Фигура Лаврухина явственно изображала собою полное непротивление судьбе-злодейке. Только воспаленные выпученные глаза опасливо следили за всеми движениями Крутова.

— Опять завалил план, шляпа! — гремел начальник прииска.— До каких пор нянчиться с тобой? Это же курам на смех такое руководство! Тепляк не построил, лотошников распустил, экскаватор простаивает!

— Виноват, Игнат Петрович,— покаянно отозвался Лаврухин.

— Виноватых бьют! И я тебе, Мефодий, всыплю по первое число. Довольно! Вправлю мозги. Не сегодня

завтра пришлют из округа инженера. Сдашь ему участок, а сам пойдешь на восьмую шахту.

— Как же так, Игнат Петрович,— взмолился Лаврухин,— за что? Тепляк завтра начнем строить, экскаватор перегоним на ключ Желанный, лотошников приструню. Наверстаю план...

— «Наверстаю»! — передразнил Крутов. Он остановился посреди комнаты, ростом под потолок, плечистый, сердито глядя на загнанного в угол Лаврухина.— Который раз ты языком треплешься, а дело — ни ну ни тпру! Давно надо было тебя взашей...

Стук в дверь прервал гневную тираду Крутова.

— Мы не помешаем, Игнат Петрович?

В дверь просунулись щетинистые усы.

— Кого там черт... А, это ты, Леонид Фомич! Заходи. Да ты не один? Кто это с тобой?

Алексей вышел вперед, сощурился от яркого света пятисотваттной лампы.

— Горный инженер Шатров. Прибыл из округа в ваше распоряжение на должность начальника участка. Вот пакет.

Алексей рванул зацепившийся за подкладку кармана пакет, подал его начальнику прииска, отступил на шаг, соединив каблуки.

— Легок на помине. Я только что о тебе говорил.

Пока Крутов с треском разрывал пакет и пробегал

глазами бумаги, Шатров успел осмотреть весь кабинет. В глубине его, за однотумбовым столом, покрытым черным дерматином, стояло кресло кустарной работы. В углу приютилась этажерка, заваленная пыльными книгами. Трехтомник Сталина, инструкции по горным работам, геологический атлас. Десяток стульев, продавленный диван, обитый пестрым барраканом, и железная печка довершали непритязательную обстановку кабинета.

— Как добрался? — спросил Крутов, опускаясь в кресло.— Машины ведь еще не ходят: лед ненадежен.

— Меня ваш экскаваторщик надоумил. Он в округе на совещании был.

— Черепахин?

— Да. Никита Савельич. А то б я еще неделю прождал, не меньше. До Глухариной заимки по тракту нас попутная машина довезла, а оттуда — на лыжах. В два перехода дошли. Один раз у костра переночевали.

— Значит, ты ходок не из последних. По лыжной тропе от Глухариной мы полтораста километров считае ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→