Фиолетовые лебеди

Владимир Сорокин

Фиолетовые лебеди

Кривой месяц ноября. Брюхо неба.

Вспорол.

Обвалился-просыпался снег. Первый. На Москву полуночную:

— Праххххххххххх…

Ветер.

Хлопья.

Три змеи:

      вьюга,

         пурга,

             поземка.

— Ищи-и-и-и-и-свищи-и-и-и-и…

Зашипели.

Снежные выползки. По улицам.

Обесчеловеченным.

Спящий на площадях мусор. Застывшие трупы.

В испуганные рты подворотен:

— Нашли-и-и-и-и-и…

Во дворах:

      люди,

          костры,

                 шепот.

— Сорок восемь черных журавлей. Поднялись. Вокруг Кремля три круга сделали.

— И пыздэц?

— Оборотился журавлем.

— Черные маги…

— Гноем африканским обмазались.

— Весь ближний круг.

— Улетели, нах?!

— И патриарх с ними.

— А нам крылом памахалы…

— Оиебана-а-а-а-ма-а-ма!

— Гной?!

— На Якиманке зажарили на вертеле архиерея, натопили из него сала, налили свечей. И служат черную мессу.

— Апппст…

— Чечены с китайцами. Новый договор! Подписан. Русской кровью.

— Сто пудов, по-любому, *** буду, нах…

— И дивизия Дзержинского присягнула…

— Сегодня на Остоженке видали двухголовую собаку.

— Двадцать лет грабили!

— Грабылы.

— Сосали!

— Сосалы.

— И обсосали!

— Обсосалы?

— До костей!

— Недаром он тогда с журавлями летал…

— Иннаэтоя…

— Хоп??

— Гоп!

— Чернокнижник…

— Амманули!

— А как еще?!

— На

       йе

          ба

             лы!

— Слили.

— Слылы?

— Конечно, слили, слили, слили в баночку из белого золота черный гной африканский свежего замеса средней густоты хранить в холодильнике при температуре не ниже пяти градусов по парацельсу как они знали и ведали на пленарном заседании нижнеподвальной палаты через серое большинство когда президент в последний раз спел московские окна и оркестр большого театра но парламентское втирание африканского гноя в спины народных депутатов и закон о поголовном и уголовном сносе всех теплоцентралей и интенсивный рост журавлиных перьев когда не смеют крылья черные над родиной летать но обеспечить мягкотелую семейную упаковку в супербронебойные контейнеры а в первую очередь летит администрация президента и новая элита силовых структур когда необходимо срочно просверлить все зенитные комплексы и запустить в них умных благородных и благодарных червей по умолчанию а зениткам второй мировой залить жерла свинцом или финцом или хирцом но полет делает человека свободней как серж брин.

* * *

Евгений открыл глаза. Вертолет стал снижаться.

— Ау-а-а-а-а… — он зевнул, снял наушники с микрофоном. — Черные журавлики, да? Cool…

— Что, Евгений Борисович? — закричал помощник из-за шума винтов, снимая свои наушники.

— Сны, сны…

Евгений пристегнул ремень безопасности и повел острыми плечами.

— Позвольте, я продолжу? — закричал помощник, держа перед собой планшет. — Он восемнадцать раз превращал воду в лампадное масло, в монастыре к этому так привыкли, что стали этим маслом приторговывать. Про трех оживших все знают, про женщину с мозговой опухолью, про горячий чай для братии, я уже вам рассказал. Это у них в монастыре уже рутина. Да! Вот, что очень важно для нас: семь с половиной месяцев назад один инок, он в миру был художник, а в монастыре взялся расписать стену в трапезной, так вот, он однажды заговорился, засуетился и забыл после причастия съесть просфорку. А когда вспомнил, она оказалась каменной.

— Засохла?

— Нет, она реально стала каменной. Окаменела. Форма, оттиск — все то же, но сама — камень. Так старец наказал его за суету мирскую.

— И что там за камень? Гранит? Мрамор?

— Не знаю. Он хранится у настоятеля.

— А узнать? Молекулярную структуру камня? — яростно зевнул Евгений.

— Для этого нужно забрать у них это.

— Трудно забрать, да? — Евгений потянулся, плаксиво-иронично скривив тонкие губы.

— Евгений Борисович, я только вчера днем получил эту информацию. Голова пухнет! Федот Челябинский, Анфиса Мокрая, потом тот Нектарий…

— И выстрелил он по давно пролетевшему вальдшнепу…

— Что, простите? — не расслышал помощник.

— Не прощу, — Евгений снова зевнул.

— Не расслышал! Могу продолжить?

— Не можешь! Хватит орать!

Вертолет приземлился. Евгений достал тонкую сигарету из узкого золотого портсигара, глянул в окно: скала, море, монастырь. Неподалеку стал подниматься белый вертолет с изображением шестикрылого серафима на фюзеляже.

— Не понял? — черные брови Евгения изогнулись.

Помощник глянул в планшет:

— Евгений Борисович, патриарх улетает. Он не принял его!

— Чудненько… — Евгений прикурил и рассмеялся, выпуская дым.

— Это… невероятно! — качал головой помощник.

Из-за ширмы вышел бортпроводник, открыл дверь, скинул трап. И сразу же вслед за ним вышли двое охранников, спустились по трапу. В открытую дверь ворвался горячий южный воздух. Евгений сошел на каменистую землю с выгоревшей на солнце травой, щурясь на солнце, глянул на поднимающийся вертолет патриарха:

— Карету мне, карету… скорой помощи. Мда…

С сигаретой в губах, огляделся. Кругом было ярко и жарко. Пахло морем и сухой полынью. Солнце палило. Он достал темные очки, надел. Неподалеку стояли два автобуса — один голубой, монастырский, другой зелено-серый, национальной гвардии. Возле них стояли две группы немногочисленных людей. Их разделяло оцепление из нацгвардейцев. Чуть подальше виднелась массивная военная машина, напоминающая мощный подъемный кран с телескопической стрелой. Возле нее прохаживались четверо часовых с автоматами.

В окружении охранников и помощника Евгений двинулся к автобусам. От автобусов отделились двое — генерал и настоятель монастыря, игумен Харлампий, пошли навстречу Евгению. Настоятель был в черном, генерал — в летней полевой форме.

Евгений как дротик метнул вперед сигарету, на ходу наступил остроносым ботинком. Первым размашисто подошел генерал, протянул длинную, толстую, как бревно, руку:

— Женя, он не принял патриарха!

— Это не новость, — Евгений подал ему свою узкую ладонь и успел поклониться подошедшему игумену.

Тот ответно склонил покрытую черным клобуком голову.

— Вчера президент, сегодня патриарх. Как такое возможно? — генерал дернул покатыми плечами. — А, святой отец?

— Я не святой отец, а батюшка, — спокойно перебирая четки, поправил его игумен. — И уже говорил вам, что старец четыре года как не принимает ни государственных людей, ни иерархов.

— Так нас тогда он тоже не примет!

— Возможно. Это ему решать.

— Вы ему доложили о нас? — спросил Евгений.

— Я ему не докладываю. Он сам ведает. И блюдет свои правила, в кои мы не вольны вмешиваться.

— То есть — вас он не слушает? — буркнул генерал.

— Он слушает не нас с вами, — проговорил игумен, переводя взгляд своих спокойных глаз на скалу.

Генерал и Евгений повернулись к ней. Скала была невысокой, как и все предгорье, но почти отвесной. По ее серовато-розовато-желтой стене вверх шла зигзагом, в три пролета, узкая деревянная лестница, опирающаяся на куски арматуры, врубленные в камень. Лестница выглядела хлипко. Вдоль зигзага вместо перил тянулся канат, за который полагалась держаться поднимающимся. Зигзаг упирался в зев пещеры, напоминающий человеческое лицо с одним глазом. Снизу было видно, что вход заложен камнями и оставлено лишь небольшое окошко.

— Схимник уже год замуровывает себя изнутри, — зашептал Евгению в ухо помощник. — Вырубает камни, обтесывает. Осталось всего один камень положить.

— А цемент ему снизу подают? — с полуусмешкой спросил Евгений.

— Вместо цемента старец использует свои естественные отправления.

— Это… мудро. Борис, а что это за люди у автобуса? — спросил Евгений генерала.

— А, люди! — злая улыбка озарила потное лицо генерала. — Это, Женя, наша дорогая общественность. Просочилась! Похоже, они уже все знают, а? Государственных тайн больше не существует? На кой хрен они нам, а?! Дырявая страна! Женя, а? И почему?

— Ты меня спрашиваешь?

— А кого еще, ёптеть?!

Евгений достал портсигар, раскрыл.

— Здесь лучше не курить, — произнес игумен. — И лучше не браниться.

Генерал махнул рукой:

— Да уж…

— И что хочет эта общественность? Батюшка, они когда приехали? — Евгений спрятал портсигар.

— С утра.

— И чего они хотят?

Генерал всхохотнул:

— Как чего? Общественность хочет общаться! Их уже дважды кормили.

— Ну, тогда пошли к ним, — Евгений различил среди собравшихся знакомые фигуры.

— Пошли! — зло буркнул генерал и зашагал вперед. — Хотя, Жень, мне все это уже — во! — он на ходу рубанул себя ребром ладони по широкой шее. — Во!

— Боря, успокойся.

— Да спокоен, спокоен! — рявкнул генерал.

Высокий, здоровый, узкоплечий, он был похож на медведя-шатуна, выгнанного из своей теплой берлоги внешними неприятностями. Сильнее всего недовольство выдавали генеральские руки: длинные, сильные, они угрожающе болтались при ходьбе, словно инерционные противовесы, накапливая энергию для профессиональных оплеух, которыми генерал с удовольствием бы наградил всю эту московскую, на кой хер собачий слетевшуюся сюда публику.

Кольцо нацгвардейцев расступилось, пропуская идущих, но от собравшихся к ним уже кинулся солидный человек в летнем, светлом, с красивыми белыми усами и холеным загорелым лицом.

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→