Твоя Рашель...

Кир Булычев

Твоя Рашель…

1

Обычно рассказы пишут для того, чтобы читатель мог насладиться образами персонажей и пейзажами, а в конце задуматься над смыслом прочитанной истории. Иначе бы рассказы не включали в хрестоматии и не мучили бы ими невинных детей.

В рассказе должна быть мораль. Даже не очень видная снаружи.

Вы завершаете последнюю фразу и понимаете: так жить нельзя!

Небольшое произведение литературы, к чтению которого вы сейчас приступаете, относится именно к этому роду литературы. И мораль его сводится к истине: «Подслушивать нехорошо».

…Все началось шестого июля. Если вы помните, день тот выдался в Великом Гусляре жарким, томительным, но не беспощадным. И если ты обнажен до трусов, искупался в озере Копенгаген, улегся в тени векового дуба на редкую зеленую траву, щуришься, глядя сквозь листву на сверкающее солнце, и, отмахиваясь веткой от оводов, испытываешь редкое ощущение счастья, то поймешь, почему Минц с Удаловым лениво перебрасывались осколками фраз, не утруждая себя грамматикой.

— А на Кипре… — начал было Корнелий Иванович.

— Там другая широта, — ответил Лев Христофорович.

Помолчали.

Минц шлепнул себя по голому пузу. С озера неслись крики купальщиц, которые изображали танец русалок при луне.

Одна из русалок с грубым хохотом выскочила из воды и понеслась к кустам, преследуемая сатиром. Она ланью перескочила через Удалова.

— Ноги, — сказал Корнелий Иванович.

— Длинные, — ответил Минц.

— Акселерация, — сказал Удалов.

— Питание, гимнастика и желание выбиться в модели, — одолел длинную фразу профессор.

— Значит, не генетика? — спросил Удалов.

— Еще какая генетика, — возразил Минц.

Они лежали головами к метровому стволу дуба, который остался напоминанием о дубраве, посаженной здесь помещиком Гулем в XIX веке. По ту сторону ствола, разложив на траве махровое полотенце с уточками, аккуратно улегся относительно молодой человек, который приехал в Гусляр, чтобы войти в наследство теткиной комнатой, продать ее подороже и покинуть эту глухую провинцию. А пока не вступил в наследство, он скрывался от жары на берегу лесного озера, подобно аборигенам.

Звали молодого человека, которому суждено будет сыграть значительную роль в этой истории, Никитой Борисовичем Блестящим. Фамилия была по паспорту, но не исконная. Когда-то его дедушка приехал с юга, принеся с собой неблагозвучную харьковскую фамилию Прохановский. Он выучился на партийного публициста, борца с генетикой и кибернетикой, стал лидером гонений на вейсманизм-морганизм и прочие бесчеловечные исчадия американской реакционной науки и членом-корреспондентом Тимирязевской Академии наук.

Никита Борисович улегся под дубом, стал смотреть на небо и отгонять веточкой оводов. До него доносились визги и вопли купальщиц, и он тоже оценил длинные и стройные ножки местной нимфы.

Два старика, один толстый и лысый, другой потоньше, помельче, но тоже лысый, что лежали по ту сторону ствола, его не интересовали, и их разговор поначалу был для него пустым. Так что он постепенно задремал.

А Минц с Удаловым продолжали беседу.

— Почему? — спросил Удалов. — Природа распорядилась?

— С раннего детства, — согласился Минц.

— Иногда вижу — в коляске, а уже руководит, — улыбнулся Удалов.

— Если наблюдать, то увидишь, — сказал Минц.

— С какого же возраста?

Минц ответил не сразу.

Удалов взял бутыль с газированной водой «Гуслярский источник». Отпил из горла, дал другу.

Длинноногая нимфа верещала в кустах, видно, ее щекотали.

— Ты затронул важную тему, Корнелий, — произнес задумчиво Лев Христофорович. — Я тоже об этом думал.

— Вот именно, — согласился Удалов. Пока он еще не понял, о чем говорит Минц, но привык не противиться другу, потому что со временем из рассуждений Минца вырастали великие изобретения и открытия, а Удалову было приятно чувствовать себя причастным к таким делам.

— С какого момента дитя становится полководцем, развратницей или многодетной мамашей? Когда это открывается?

— Когда?

— Когда оно начинает пользоваться речью и свободно передвигаться, — сказал Минц. — Я проводил наблюдения в яслях, детских садах и школах. Это потребовало не один месяц полевых исследований.

— Чего же мне не сказал, — упрекнул его Удалов. — Мы бы с тобой вместе полевые исследования проводили.

— Скучное для непосвященного дело, — возразил Минц. — Но со временем дало свои плоды. У меня есть несколько дискет с обобщениями.

— Публиковать будешь?

— Рано, — ответил Минц. — И, можно сказать, опасно для человечества. Если мое открытие попадет в руки нечистоплотного мошенника, а еще хуже, политика, могут произойти совершенно неисправимые катаклизмы. Дай еще «Гуслярского».

— Может, искупаемся? — спросил Удалов.

Он делал вид, что очередное открытие Минца его никоим образом не интересует. Потому что заинтересованность всегда охлаждала профессора, и он мог прекратить рассказ.

— А тебе что, неинтересно? — обиделся Минц. — Ведь это не хухры-мухры!

— Интересно, Левушка, — поспешил с ответом Удалов. — Но если не хочешь, не рассказывай.

— Почему же это я не буду рассказывать?

— А может, ты подписку дал.

— Где еще я подписку дал! — совсем уж осерчал профессор. — Кого я боюсь?

— Прокуратуру, — невинно ответил Удалов.

И тут Минц взревел так, что лежавший за деревом Никита Борисович поджал ноги.

Минц глубоко вздохнул, помолчал, переживая гневный пароксизм, а потом заговорил:

— Я задумался о том, насколько непроизводительно работает природа. Наблюдаю я ребенка, вижу — вот вам генетически обусловленный военный, офицер, а может, и генерал. Потом гляжу на малыша, лепящего пирожки из песка, — он же готовый труженик! Я вижу будущее любого малыша по его обычному поведению в детском садике.

— Ты гений, Лев Христофорович, — искренне заметил Удалов.

— Да не о гениальности речь! — возразил Минц. — А о том, какие это беды или радости может принести человечеству.

За стволом дерева Блестящий внимательно слушал. Конечно, не исключено, что старики несут чушь — на то они и старики. Но ведь дедушка Никиты Борисовича до позднего девяностолетнего возраста сохранял ясный ум и даже говорил: «Не доведет вас до светлых высот демократия. Насмотрелся я ее в годы Гражданской войны. Народу она не нужна!» С этими словами и помер, перед смертью позвав в дом жреца зороастринской религии, так как все Прохановские в Харькове исконно придерживаются зороастризма.

— А какие беды? — донесся до Никиты Борисовича голос курносенького собеседника.

— Эх, не хотел я забивать тебе голову научной чепухой, — вздохнул второй старик, тоже лысый, но толстый и нахальный. — Но придется.

Глядя в небо, он продолжал:

— Природа действует расточительно и неумно. Заданность детеныша определена. Но природа растягивает взросление человеческого существа на полтора десятка, а то и более лет. Расточительно?

— Организму сложиться надо! — сказал Удалов.

— Ошибка. На деле получается наоборот. Внешние факторы не помогают природе, а нарушают ее начинания. Ну, посмотри. Мы имеем дело с талантливым скрипачом. А у родителей нет денег ему на скрипку, к тому же его папа всю жизнь играет на гармошке. И вместо нового Ойстраха мы получаем еще одного пьяненького гармониста.

— Ну, это исключение, — возразил Корнелий. — Настоящий талант превозможет.

— Ты уверен?

— Еще как!

— И какой же талант был у тебя, Корнелий, в три года от роду?

— Нормальный талант, — не нашелся что ответить Удалов. — И если что, я его сам загубил.

— Правильно. Природа не могла угадать, что ты станешь послом доброй воли, известным в Галактике борцом за мир и, главное, самым средним из всех жителей Млечного Пути. А вообще-то говоря, я тебя проанализировал…

— Так ты любого человека можешь проанализировать?

— Задним числом.

— И без ошибки?

— Без ошибки, но с разочарованием. Природа зря отпускает людей взрослеть самостоятельно.

— Так скажи обо мне, не томи!

— В машинисты паровоза готовила тебя природа.

— Не может быть! — воскликнул Удалов и вдруг закручинился.

Минц заметил это и спросил:

— Что с тобой?

— Ты не поверишь… Я у внука паровозик украл и всю ночь с ним в коридоре играл.

— Почему не поверить? Конечно, поверю, — улыбнулся Лев Христофорович. — И я задумался, — продолжал Минц, глядя в небо, не слыша и не видя ничего вокруг. — Я задумался, нельзя ли помочь природе. Тогда люди будут счастливее. Они же будут заниматься тем делом, к которому их произвела природа.

— Не понял, — сказал Удалов и почувствовал, как ему хочется гуднуть.

— Мы должны сократить до минимума тот непроизводительный период, в ходе которого человек взрослеет, в то время как увеличиваются шансы, что он станет вовсе не тем, кем ему следовало бы стать.

Минц сорвал травинку и принялся ее грызть.

Никита Блестящий был сам слух.

— Почему надо взрослеть много лет? — задач сам себе вопрос профессор. — Надо взрослеть за три года.

— И кто же получится? Генерал мне по пояс?

— Я не так наивен, — возразил Минц. — Нам нужно, чтобы человек стал совершенно нормальным, двадцатилетним, работоспособным и даже готовым жениться.

— В пять лет жениться? Ну, тебе покажет наша милиция!

— Какая еще милиция, — заметил Минц. — Никому не нужна твоя милиция, когда все будут заниматься своим делом.

— Неужели ты уже испытал это средство? — испугался Удалов.

Беда великого ученого заключалась в ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→