Читать онлайн "История о железной лошади, а также о том, как можем мы ее познать и навеки измениться от встречи с нею"

автора "Харрисон Майкл Джон"

  • Aa
    РАЗМЕР ШРИФТА
  • РЕЖИМ

Майкл Джон ХАРРИСОН

ИСТОРИЯ О ЖЕЛЕЗНОЙ ЛОШАДИ, а также о том, как можем мы ее познать и навеки измениться от встречи с нею[1]

Недавно мне случилось включить телевизор посередине программы об искусстве. Двое мужчин отливали в бронзе скульптуру, сходную, по первому впечатлению, с обглоданным скелетом курицы, тем самым, острокостным, что проглядывает так явственно через ломти и ленточки плоти на тарелке после рождественского обеда. Однако выяснилось, что работают они с куда менее интересным объектом, классической фигурой Посейдона или Прометея, которая систематически теряла магический флёр по мере того, как слои материала аккуратно сбивали с нее обухом резца. Стриптиз этот оказался в итоге таким удручающим — вуаль странности и чужеродной значительности сметена, обнажив нечто вполне ординарное и легкодоступное пониманию, — что я выключил телевизор и представил взамен следующее.

Другая литейная мастерская, где-то в ночи, где-то в истории, и в ней что-то вроде лошадиного черепа (не лошадиной головы, а именно черепа: лошадиный череп совсем не похож на голову, а скорее напоминает огромные искривленные ножницы для стрижки овечьей шерсти или костяной клюв, две половинки которого сходятся лишь на кончике; он напоминает разумную, целеустремленного вида тварь, лишенную только дара речи)[2] появляется из литейной формы, а всех литейщиков немедленно вслед за этим казнят, чтобы сберечь тайну. Они и без того знали, что с ними так поступят. Они были великими мастерами и инженерами своего времени. Их цель оказалась превыше жизни. И однако, они превозмогли страх, выполнили работу и не пытались затем спастись бегством.

Вот как я узнал тайну лошади, которую изложу здесь, сперва позволив ей развернуться скорее изысканным жестом, подобно бумажному вееру.

1. ШУТ

Молодой человек, в чьих темных волосах недавно проявился седой мазок, решает провести ряд поездок по велению колоды карт.

Сложные правила определяют направление каждого путешествия. Например, если выпали все Жезлы, он отправляется на север только в том случае, когда путешествие проходит во второй половине года, или в случае, если следующей картой выпадал Рыцарь.

Не менее сложные правила, чьи исключения и исключения из исключений он интуитивно определяет с каждым новым раскладом, позволяют выбрать направление на юг, запад или восток, конкретный пункт или даже одежду, в которую он должен будет облачиться, но всегда он странствует поездом. Это решение основано на сродстве, которое он чувствует в шелесте карт, падающих в тихой прохладной комнате, и шелесте, с каким перещелкивается картотека указателей направлений на индикаторном табло вокзала. Он охотно признает, что такое сходство носит метафорический характер, ведь если карты выпадают случайно, или кажется, что случайно, то последовательность направлений поездов контролируема, или кажется таковой.

Себе молодой человек, или Эфеб, отводит карту Шута. Эта карта, следовательно, никогда не выпадет. Он изымает ее из колоды и кладет рядом с собой; каждый вечер, когда свет уползает из комнаты, он размещает карту на подлокотнике кресла, откуда та сияет слабым флуоресцентным светом: скорее событие, чем изображение. Мы движимы во времени глубоко сокрытым Желанием. Как Шут постоянно шагает со скалы в пустоту, так и Эфеб неизменно своим присутствием старается заполнить отсутствие, понукающее его. Он — волна, что непрестанно несется навстречу новым моментам, и каждое путешествие во всех смыслах становится трипом. Он полагает, что путешествия по велению карт помогут найти проход в «пятое измерение», и, желая идентифицировать его, он приносит из каждого странствия предмет. Эти объекты, données[3], в конце концов, по его мысли, должны будут сложиться одновременно в компас и инструкцию по использованию такого инструмента.

Все путешествия Эфеб начинает из Лондона.

2. МАГ, представляющий неортодоксальные знания

Некоторые сводятся к обычным поездкам на пригородных маршрутах, где двери в электричках закрываются автоматически, а внутренняя отделка вагонов чем-то напоминает автобусную. Поезда прибывают к перронам, переполненным целеустремленными веселыми людьми: те вроде бы пришли к успеху, но еще не успели в этом состоянии освоиться. Клерки и риэлторы с первыми признаками пухлости подбородков, делают что могут, придавая себе сходство с успешными и грозными финансистами из Сити — галстуки, барсетки, наплечники; мужчины и женщины слегка за двадцать тешат самолюбие, изображая самодовольных бычар.

Такие поезда курсируют между Хэрроу и Юстоном, через станцию «Килбёрн-Хай-роуд», высокие стены которой покрыты самыми красивыми граффити на линии. Это вам не каляки-маляки, чье содержание и контекст только и стоят рассмотрения («Ливерпульские болелы, вы завтра покойники!», «У меня мозгов нет, и я рулю!»), нет: здесь видны взрывные красные, пурпурные и зеленые пятна, подобные следам от фейерверков или перегнившим тропическим фруктам; на сверкающей поверхности эти рисунки выполнены с большим мастерством. Тут заметны имена: Эдди, Дагго или Минс — не столько имена, сколько картинки в форме имен. Стоит их увидеть, как все остальное делается гнетущим и унылым, подобным высоким кирпичным стенам следующей станции — Южного Хэмпстеда, — очень похожим на длинные безоконные стены крупной протяженной тюрьмы. Дети, которые рисуют такие граффити, называют это дело «бомбастингом»: они свои личности стремятся вбомбить в стены.

Когда поезд останавливается на «Килбёрн-Хай-роуд», то двери долго остаются открыты, словно ожидая кого-то, и наконец в вагон входит пожилой мужчина, направляется к свободному месту и садится. Он в плаще с пояском, но под плащом нет рубашки, так что четко видна масса жестких седовато-рыжих волосков между обветренными старыми грудными мышцами. От него исходит резкий запах. Стоит дверям сомкнуться, как вошедший извлекает сигарету и с наслаждением закуривает, усмехаясь и кивая попутчикам. Мужчины глядят в полированные мыски ботинок. Женщины с неодобрением переглядываются между собой, отвернувшись от него, а вошедший закатывает рукав глянуть на часы. Этот величественный жест обнажает вытатуированное на внутренней стороне грязного запястья слово ФУГА.

— Никто не осмеливается ему напомнить, — бормочет Эфеб, — что в этом вагоне не курят.

И погодя:

— Нам бы стоило проживать свои жизни так, как поступают эти дети: чтобы наши имена вбомбило в стены тюрем изнутри голов.

Из этого путешествия, первой своей экскурсии, он приносит сигаретный окурок, сплющенный, пористый, запятнанный коричневым на том кончике, где осторожно смыкались губы старика.

3. ПОВЕШЕННЫЙ, представляющий «искупительное нисхождение света во тьму», или, в женском аспекте, валентинианскую Софию

Новые поезда ходят на линии, соединяющей Уэйкфилд с Хаддерсфилдом. Внутри, у каждой двери, имеется табличка: НАЖМИТЕ ДЛЯ ОТКРЫТИЯ ДВЕРЕЙ, КОГДА ВКЛЮЧЕНА ИЛЛЮМИНАЦИЯ.

Несомненно, здесь не обошлось без всемирного заговора иллюминатов. Между Уэйкфилдом и Хаддерсфилдом иллюминация — своего рода естественное следствие заброшенных фабрик, видных из поезда; на речном мелководье валяется мусор, в домах у дороги выбиты двери. Чего здесь надобно Эфебу? Нажать кнопку и выскочить из поезда?

В жарком вагоне поезда, уходящего рейсом в 22:01, его путешествие сминается, как жвачка во рту, затем со щелчком выворачивается.

На станции Дьюсбери усталого вида женщина поднимается было, чтобы выйти из поезда. К выступающим сухожилиям шеи у нее прильнули пять-шесть золотых цепочек, каждая с инициалом или крестным именем в качестве талисмана, издали создающие иллюзию искусной золотой сетки. Женщина стоит перед дверями, но те не открываются ее выпустить. Знак подсвечен, но она его не замечает. Вскоре поезд снова отойдет от перрона, и она проедет свою станцию. Она оглядывается в нарастающей растерянности.

— Извините, но эти двери меня тупо не выпускают. Вы не поможете?

Эфебу хотелось бы ответить:

— То, что ты считаешь собой, та, которую ты называешь собой, облачаясь во все эти ожерелья, не так важна, как само деяние.

Этот жест, уснащение себя сеткой, которая словно бы фиксирует личность: вот что в действительности определяет ее. Ему бы хотелось пояснить:

— Тебя любят за выражение твоей личности в этом действии, личности такой хрупкой, что ее требуется постоянно сплетать воедино.

Но он в действительности лишь говорит:

— Думаю, вам стоит нажать вон ту кнопку.

В этот миг поезд дергается, словно теряя терпение. Из того путешествия Эфеб возвращается с персонализированной драгоценностью, имеющей форму имени СОФИЯ. Валентин сообщает, что Мудрость-София в изумлении обнаружила себя эоном, отпавшим от Бога, спутала голубоватое мерцание светских блесток Им созданного мира с Его светом, прильнула к ним. Она так страстно возжелала Господа, что пала прочь от Него на улицы города Александрии, где и поныне занимается проституцией. (В некоторых описаниях ее агонии утверждается, что София сама стала этим городом, библиотекой, лабиринтом языков, инструментом искупления Человечества. В других она не отвергает Отца, но противопоставляет себя Ему в отместку за некое, довеки недоступное пониманию, недоброе деяние Его против Собственных детей.)

4. ЛЮБОВНИКИ, представляющие «алхимический брак» и Единство Противоположностей

Теперь жизнь Эфеба связана с железнодорожными линиями.

Он посещает как те маршруты, на которых никогда в жизни не бывал (вроде этого, где поезд неторопливо плетется по змеящейся линии, останавливаясь у каждого столба после Шоттона вокруг побережья, от Крюи до Бангора), так и те, ...