Читать онлайн "Концерт для баяна с барабаном"

Автор Анна Михайловна Вербовская

Анна Вербовская

Концерт для баяна с барабаном

Интересно, кто-нибудь на самом деле слышал, как бредит сивая кобыла, объевшаяся белены? Может ли обыкновенная школьная сменка стать доказательством настоящей мужской дружбы? Какое средство, борьбы с соседкой-колдуньей лучше: рассыпанная соль или ржавый гвоздь?

Ответы на эти и многие другие неожиданные вопросы читателям предстоит найти вместе с неунывающими и любознательными героями рассказов замечательной детской писательницы Анны Вербовской.

Для среднего школьного возраста.

Бред сивой кобылы объевшейся белены

У меня очень богатое воображение. Иногда даже слишком. Я воображаю себе то, чего нет на самом деле. И сама потом от этого страдаю. Хотите пример? Пожалуйста! Вот совсем недавно был случай.

Вызывает меня наша историчка отвечать заданный урок. А мы тогда как раз эпоху Петра Первого проходили. Ну, я эту тему хорошо знаю. Эту тему стыдно не знать. Как-никак это ж царь наш, наш первый российский император.

Он ещё окно в Европу прорубил. Эх, зря я тогда про окно вспомнила. Совсем не к месту.

Выхожу, значит, я к доске. Выхожу уверенная такая. Я ж за пятёркой иду. Потому что тему очень хорошо знаю. И начинаю рассказывать. И про царевну Софью, и про немецкую слободу, и про потешные войска. И про то, как Пётр прорубил окно в Европу. Зря всё-таки я про окно… Как только упомянула я про окно это, разыгралось моё воображение не на шутку, и я говорю:

— В те времена Россию отделял от Европы высокий-превысокий деревянный забор. Тянулся этот забор от самого севера до самого юга. И нельзя было этот забор ни перепрыгнуть, ни обойти, ни объехать. Потому что упирался он с двух сторон в моря: на севере в Северное море, а на юге — в Южное. И даже по морю шёл этот проклятый забор. Никто не знал, кто его построил. И сам Пётр тоже не знал, потому что построили забор задолго до его рождения. Но всё-таки надо было что-то с этим делать, потому что очень хотели русские люди попасть в Европу, и сам Пётр очень хотел.

Я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Все ребята смотрят на меня как-то странно, но молчат, слушают. И историчка тоже молчит. Ждёт, чем всё это кончится, куда меня наконец кривая вывезет. А у меня так: если воображение разыграется, остановить его уже ничем нельзя. Сама понимаю, что говорю глупости, но ничего поделать с этим не могу, это помимо моей воли происходит. Так вот, перевела я дух и продолжаю:

— И решил Пётр прорубить в Европу окно. Лучше бы, конечно, дверь. Через дверь ходить удобнее, чем всё время в окно лазить. Но, с другой стороны, если разобраться, дверь ведь больше, чем окно, поэтому прорубать её гораздо тяжелее. Так что по-своему Пётр был прав. Взял Пётр Первый в руки топор и давай рубить! Рубит-рубит, рубит-рубит, только щепки в разные стороны летят. В конце концов, затупился его топор, и бросил его Пётр. Тогда взял Пётр в руки пилу и давай пилить! Пилит-пилит, пилит-пилит. А потом вдруг вспомнил: нет, я же должен прорубить окно, а не пропилить. Тогда Пётр и пилу тоже бросил. Сел и стал думать: что же делать? И придумал Пётр позвать на помощь своих птенцов. Есть даже такое выражение — «Птенцы гнезда Петрова». Так говорят, потому что жил на самом деле Пётр в гнезде и был он орёл. Это потому у нас на гербе орёл изображён, что так с доисторических времён повелось: все цари на Руси орлами были. И Иван Грозный был орёл, и Борис Годунов, и даже Лжедмитрий. И вот позвал Пётр свой выводок, и прилетели они все. И Меншиков, и Ягужинский, и Малюта Скуратов… Хотя нет, Малюта, кажется, не Петра птенцом был, а Ивана Грозного. В общем, не в этом дело. Главное, слетелись они все на зов Петра, крыльями машут, а в лапах топоры держат. И давай рубить! Рубят-рубят, рубят-рубят. Ох и трудно им было! Топоры тяжёлые, из лап выскальзывают…

— Ну хватит, — хлопает ладонью по столу историчка и поднимается со своего места. — С меня довольно! Ты что, издеваешься? Что ты несёшь? Это же бред сивой кобылы! Ты что, белены объелась?

Я печально качаю головой и смотрю на свои руки. В них ничего нет. И почему это она решила, что я что-то несу? И белены я никакой не объедалась. Я её в глаза не видела, эту белену. На завтрак бабушка приготовила мне манную кашу, но я её терпеть не могу — кашу, конечно, а не бабушку, — поэтому объесться я уж никак не могла. Ничем. Я вообще малоежка.

— Садись на место. И подумай наконец о своём поведении. Пока не поздно, — говорит историчка и продолжает вести урок.

А я сажусь на место и начинаю думать. Но думаю я вовсе не о своём поведении. Я думаю о той сивой кобыле, про которую говорила учительница. Я представляю её такой красивой, сиреневато-серебристой, такой переливчатой. В её гриву и хвост вплетены разноцветные атласные ленты, на голове у неё роскошная соломенная шляпа. И эта сивая кобыла идёт на утреннюю прогулку в окружении фрейлин и камеристок. Все они тоже кобылы, только не сивые, а потому не такие красивые, как их госпожа. И вот гуляют они, гуляют, и видит сивая кобыла прекрасные, огромные, благоухающие цветы. Это белена, но сивая кобыла этого не знает, она вообще очень плохо разбирается в цветах. И велит сивая кобыла своим фрейлинам и камеристкам нарвать побольше этих цветов на завтрак. И возвращается сивая кобыла к себе домой, и подают ей на завтрак белену. И ест она эту белену, ест, и никак не может наесться. В конце концов объелась сивая кобыла белены и стало ей плохо.

В этом месте мои раздумья прерывает резкий звонок с урока, и все подскакивают с мест и начинают собираться. Только я продолжаю сидеть и думать. Я думаю про несчастную сивую кобылу, объевшуюся белены, и мне становится её очень жалко.

Я представляю, как она, свернувшись клубочком, лежит на кровати, на белых пуховых подушках, и страдает. У неё поднимается высокая температура. Градусов пятьдесят-шестьдесят. Она сучит копытами и стонет. Она, конечно, сама виновата — не надо было есть столько белены. Но её же никто не предупредил. Она вообще тогда белену первый раз в жизни увидела. И вот начинается у сивой кобылы бред. Это ужасно — бред сивой кобылы. Не дай вам бог услышать. Она лежит и бредит, и никто не может ей помочь.

Я представляю себе всё это, и сердце моё разрывается от жалости к сивой кобыле, и по щекам моим катятся слёзы. В это время к моей парте подходит учительница. Она наклоняется ко мне и участливо говорит:

— Ну, не стоит так расстраиваться. Я понимаю, ты раскаиваешься в своём поведении. Конечно, твой ответ — это вообще за гранью… Но ты же разумная девочка, ты исправишься. Не надо так убиваться.

И тут я начинаю плакать ещё сильнее. Потому что я вовсе не разумная девочка и никогда я не исправлюсь. И ещё потому, что мне очень жалко сивую кобылу, которая объелась белены.

Раз в крещенский вечерок

— Раз в крещенский вечерок, — доверительно сообщил Костик Витюше, — девушки гадали…

— Спятил? — поинтересовался Витюша у Костика. — Какие девушки?

— Сам дурак! — огрызнулся Костик. — Классику не знаешь! Это этот… как его…

— Знаю, — обиделся на «дурака» Витюша, — Пушкин.

— Ну-у-у почти, — миролюбиво согласился Костик. Он и сам точно не помнил. У них ведь, у этих пыльных классиков, всегда так: то кто-то «на месяц зеркало наводит», то «на воск потопленный глядит».

— И при чём тут вечерок? День же.

И правда, день. Уроки только что закончились. В сугробах пляшет солнце. На горке перед школой визжит мелкота.

— Так ведь завтра Крещение, — объяснил Костик.

— И что?

— Гадать надо!

— Мы что, девушки, что ли? — захихикал в кулак Витюша.

— Не девушки, — согласился Костик, — но мы и гадать будем не на всякую ерунду.

— Какую ерунду?

— Ну, на любовь и этих… суженых-ряженых.

— Ха! — подтвердил Витюша, мол, ясное дело, о чём тут говорить. — А на что тогда?

Костик бросил портфель в сугроб, притянул к себе Витюшу за грудки и произнёс громко и торжественно, как клятву:

— На дружбу!!!

— Нашу?

— А то чью ж? — усмехнулся Костик и сплюнул в снег.

Витюша сплюнул рядом. Погадать, конечно, было интересно. Но и опасно. Вдруг выяснится, что Костик вовсе и не друг, а только притворяется?

В себе-то Витюша не сомневался.

— И как же мы будем гадать?

— Очень просто, — сказал Костик. — Как там у этого…

— У Пушкина, — подсказал Витюша.

— Н-н-ну да, — неуверенно согласился Костик, — у него.

— Ну и как?

— Раз в крещенский вечерок девушки гадали…

— Ну?!

— За ворота башмачок… бла-бла-бла… бросали.

— За какие ворота? — набросился на Костика Витюша. — Где ты у нас ворота видел? Одни шлагбаумы!

— Можно и через шлагбаум.

— Да? Умник! На проезжую часть? Меня мать убьёт! Она у меня знаешь… Тоже мне друг!

— Кажется, я где-то читал… слышал… можно ещё через конёк.

— Конёк?! — вытаращил глаза Витюша. — Ты что, совсем? Где мы коня-то возьмём?!

— Да не конь! А конёк! Конёк на крыше!

— На крыше? — ещё больше изумился Витюша. — Конёк?!

— Тьфу ты, — махнул рукой Костик. — Короче, можно бросать через дом.

— Через дом, конечно, можно, — согласился Витюша, — только у нас в доме девять этажей.

В доме Костика было не меньше. Даже, можно сказать, больше. Целых двенадцать.

— Что будем делать? — спросил Витюша.




Интересно, кто-нибудь на самом деле слышал, как бредит сивая кобыла, объевшаяся белены? Может ли обы
4%
Интересно, кто-нибудь на самом деле слышал, как бредит сивая кобыла, объевшаяся белены? Может ли обы
4%