Круглая корзинка

Розалия Амусина

Круглая корзинка

Открытие

Я всегда считал, что девчонки — самые вредные люди на свете. Ни о чём с ними не договоришься.

Когда моя сестра Варька окончила ясли и поступила в детский сад, она была ещё ничего себе. А когда подросла, совершенно перестала меня слушаться. Я и за косы её дёргал, и линейкой в неё запускал — ничего не помогало! Ух и обидно же мне было, что вся моя воспитательная работа пропадает зря!

Теперь Варька уже в третьем классе и придирается — ну шагу не ступи!

То я её в шкаф, видите ли, загнал — только мне и забот, что её в шкаф загонять! То вдруг из-под дивана вылезает веник и давай в неё тыкать — тоже, извольте радоваться, я виноват!

А то вот недавно сидим мы, обедаем. Я, как полагается, эти противные макароны ем — стараюсь, глотаю. А Варька вертится, вертится, то соли себе в тарелку набухает, то дует на остывшие макароны — ну сразу видно, сейчас что-нибудь ляпнет! И точно:

— Мама, он кошку побрил!

— Да не побрил, а подстриг немного. Кому это надо — столько усов и бровей на морде?

— Горе ты моё луковое! — говорит мама. — Из кошки обезьяну сделал!

А эта Варька опять вертится, ёрзает на стуле… Сейчас нагородит какой-нибудь ерунды!.. Я ей — раз-раз! — два щелчка по макушке, а сквозь зубы цежу: «Дорвёшься, Варвара, дорвёшься…»

Ну и пошло — визг, писк, опять я невоспитанный, опять я такой-сякой.

Ну ладно, а накормить-то кошку надо? Я подцепил котлету и потихоньку — под стол, а котлета — чвак с вилки! Прямо маме на ногу. Мурка сперва шарахнулась, потом — цап зубами маму за чулок.

И начинается: я кошку дразню, я спокойно пообедать не дам…

Или вот такой случай: решил я сварить гудрон[1] — ну чёрный такой, каким улицы, заливают.

— Варька, — говорю, — тащи свою эмалированную кастрюльку, я гудрон раскалять буду.

— В кастрюльке? Чтобы она прогорела? И куда ты за этим гудроном лазил? Посмотри, на кого ты похож — коленки, как у кочегара, под носом — сосулька чёрная… А рубашка! Воротник весь промасленный, заскорузлый — гвоздь вбивай, и то не войдёт! Постеснялся бы так ходить!

— Я и так хожу, стесняюсь!.. Ну, давай кастрюльку!

— Никакой кастрюльки!

Попробуйте найдите подход к такой девчонке… И все они, девчонки, такие. И чем они только думают, интересно? Бантиками, наверно.

А станешь им говорить, что о них думаешь, слов не хватит. Язык замолоться может. Ну прямо хоть автомат себе в помощь бери, какой-нибудь автомат-обзыватель. Опустил в щёлочку одну копейку — автомат ей: «Растяпа!» Две копейки — он ей: «Балда!» И даже «кикимора» стоит всего три копейки!

Всю жизнь я считал, что девчонки — самые вредные люди на свете. И вдруг оказалось, они не такой уж плохой народ. Оказывается, с ними надо уметь дипломатично разговаривать. Это открытие мне удалось сделать совершенно случайно. Говорят, все гениальные открытия — случайность.

Однажды пыхтел я, учил русский. Нам задали ласкательные суффиксы. Сижу я и повторяю вслух: «очк», «ечк» «еньк», «ушк»…

Долблю я, долблю, а эти «очки»-«ечки», «ушки»-«юшки» сразу же из головы обратно выскакивают.

Тут я вспомнил: учительница говорила — надо с этими суффиксами называть какие-нибудь предметы, тогда на примерах всё и запомнишь. Только на чём бы поупражняться?

Возьму-ка я первый попавшийся предмет!

Первым предметом, который попался мне на глаза, была Варька.

Ну ладно… Варька так Варька. Попробуем!

— Вар-ечк-а, Вар-юшк-а…

Вдруг смотрю — Варька бросила свои цветные карандаши, вытянула шею и уставилась на меня.

«Что это с ней?» — подумал я, но решил не отвлекаться.

Дальше был суффикс «еньк».

К этому «еньку» надо было подобрать прилагательное… А, не буду долго голову ломать!

Посмотрел на тетрадку, там клякса… Грязная тетрадка — грязн-еньк-ая… Что-то не ласкательно получается. Возьму другое слово… Милая, мил-еньк-ая… Во! Подходит!

— Милая, мил-еньк-ая… — продолжаю я вслух.

А Варька как подскочит ко мне! То с одной стороны заглянет в лицо, то с другой… А у самой на физиономии такое удивление, такое удивление!.. Даже уши — как два вопросительных знака, только точек под ними не хватает.

«Чего ей надо?»…

Но я опять решил не отвлекаться и принялся искать примеры на суффикс «ёнк». Оглядываюсь, а Варька всё стоит, стоит как памятник и все другие примеры загораживает.

А из самой Варьки и суффикса «ёнк» не получается ничего путного — какая-то Вар-ёнк-а.

«Чего она здесь торчит? Отвлекает только… И так ни один пример в голову не лезет, а тут ещё эта „дражайшая“ сестрёнка… Стоп!»

«Сестрёнка!»… Вот тебе и суффикс «ёнк»!

Я обрадовался и стал повторять вслух всё подряд:

— Вар-ечк-а, мил-еньк-ая, сестр-ёнк-а…

Повторил три раза. Смотрю — что такое! Варька столбом застыла и разглядывает меня, будто перед ней какая-то исключительная личность и будто она меня первый раз в жизни видит. И, главное, смотрит, а сама так и сияет.

— Варька, — спрашиваю, — ты чего глазищи-то вылупила, как сова?

Варька отпрянула, покраснела и встала у окошка — нос в землю, а косицы кверху.

«У Варьки какие-то переживания», — подумал я.

Тут меня разобрало такое любопытство, что я спросил:

— Варька, ты что? То сияешь, как замок на портфеле, а то нахохлишься, как мокрая курица!

А Варька сначала даже и косёнкой не шевельнула… Потом пробурчала:

— Ладно уж, не притворяйся. Сам понимаешь!

Я ничего не понимал, но допытываться было некогда. Надо было с суффиксами кончать.

Назавтра я сидел учил уроки, а Варька с подругой Ирой что-то мастерили для своих ободранных кукол. У них кукольный театр, какие-то там медведи, кособокие зайцы… А собака… ой, собака! На спине два горба — ну не собака, а верблюд!

Тявкали они там, тявкали, завывали за ширмой, называется — репетировали…

Я учил вводные слова. Попались мне на глаза резинка и карандаш. Я составил предложение и сказал его вслух:

— «Дайте мне резинку и карандаш».

Теперь надо было вставить вводные слова.

— «Дайте мне, будьте добры, резинку и карандаш», — сказал я.

И тут вдруг загрохотали стулья. Варька с Ирой сорвались с мест и метнулись ко мне с такой быстротой, как будто на мне что-то загорелось.

«Сбесились они, что ли?» — мелькнуло у меня.

Смотрю — у Варьки в руках резинка и два карандаша, а Ирка, эта чернявенькая пигалица, которая до того тихонько всегда лопочет, что я и голоса-то её не знаю, — эта Ирка суёт мне прямо под нос карандаш «Тактика» двухцветный и огрызок химического[2]! И вдобавок из кармашка вытаскивает новёшенькую резинку.

Тут-то я всё сообразил. Я по грамматике упражнялся, а они, оказывается, всё взаправду поняли. Ну и чудачки!

Вот когда меня смех разобрал! Ну так я закатился — лбом об стол угодил. Варька и Ирка тоже — гы-гы-гы… Потом спрашивают:

— Чего ты смеялся?

— Да так, — сказал я. — А вы чего смеялись?

— А мы смеялись, потому что ты смеялся.

Я уже было рот открыл, чтобы всё им рассказать. Но тут меня осенило: вот почему и вчера Варька так сияла!..

И я решил не открывать секрета. И правильно сделал: они обе сразу стали такие добрые… Готовы были отдать мне свои резинки и карандаши даже насовсем, ещё и циркуль какой-то подсовывали. Но я решил, что это неблагородно, и, наоборот, сам подарил им на двоих одну рогатку. Новейшей конструкции.

Мне захотелось даже и в слове «девчонки» вместо суффикса «онк» поставить «очк» и называть их «девочки», но потом я передумал… «Девчонки» как-то выразительнее!

А интересно всё-таки получается — уж такая нудная вещь, как суффиксы, и то может пригодиться.

Оказывается, вот как надо девчонок воспитывать — при помощи суффиксов! И тогда выясняется, что девчонки — очень даже неплохой народ.

Галкино одеяло

Когда вспыхнул костёр, ночь сразу стала очень тёмной. Посерёдке костра стояла в полный рост огромная, раскидистая ёлка, врытая в землю по самую щиколотку.

Поджигали её четырьмя факелами с четырёх сторон. Поначалу огонь лениво лизал наваленный кольцом хворост, потом перепрыгнул на нижние ёлкины ветки и вдруг как рванёт вверх!

Ёлка вся засветилась изнутри, по всем её жилочкам, по каждой иголке, как по тончайшим стеклянным трубочкам, снизу вверх струилось дрожащее золото.

Ребята замерли. Они сидели так тихо, как будто вокруг костра не было ни души.

Костёр гудел, крякал, шумно вздыхал. Ёлка начала распадаться, иголочки отрывались, корёжились на лету, рассыпались искрами. Целый рой золотых точек, тире и запятых метался в чёрном воздухе. Искры сыпались ребятам на головы, попадали даже за ворот.

А из маковки костра в тёмное небо вырывались стремительные, тоненькие золотые струны. Вот налетел ветер, накренил маковку, и струны рассыпались целым облаком пламенеющих опилок…

Потом огонь упал на землю. Ребята придвинулись поближе к нему и принялись таскать из горячих угольев картошку — чёрную, хрустящую. Таскали чем попало — кто веткой, кто рукавом.

Поднялся весёлый галдёж.

Ребята ели, обжигались. Кто-то додумался — ел, насадив картошку на палочку.

Когда от картошки остались одни только горелые корки, начали рассказывать разные интересные истории.

— Давайте я расскажу! У нас было, в первой смене, — сказала Нина. Пламя костра освещало её лицо — нос и подбородок были черны от печёной картошки. — Вы знаете Галку С ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→