О. Генри

Рождественский подарок Дика Свиста

Дик Свист отодвигал дверь товарного вагона медленно и осторожно, потому что параграф 5716 муниципального постановления разрешал (быть может, не вполне конституционно) арест по одному лишь подозрению. Это постановление было ему хорошо известно, и потому, прежде чем вылезть из вагона, он обозревал местность с придирчивостью опытного генерала.

Он не заметил никаких перемен со времени своего последнего визита в этот большой, милосердный, многотерпеливый город Юга, который был раем для всех бродяг, стекавшихся сюда в холодные месяцы. Речная пристань, где стоял его вагон, была завалена кипами товарных грузов. Ветер доносил хорошо знакомый тошнотворный запах перепрелого брезента, покрывавшего тюки и бочки. Мутная река с маслянистым всплеском билась о борта грузовых судов. Далеко в нижнем ее течении, у Шальметта, Дик мог видеть широкую излучину, очерченную рядом электрических огней. На том берегу Алжир[1] чернел продолговатым, неправильной формы пятном, которое становилось темнее по мере того, как разгоралась заря у горизонта. Один или два трудолюбивых буксира, приближаясь к отплывающим на рассвете судам, издавали короткие оглушительные гудки, которые казались сигналом к рождению нового дня. Итальянские люггеры[2] с грузом крабов и ранних овощей подползли поближе к месту выгрузки. Все явственнее и ощутимее становился глухой шум тележных колес и машин, напоминающий гул подземных толчков. А паромы, эти жалкие подобия судов, угрюмо засновали взад и вперед, выполняя свои утренние лакейские обязанности.

Рыжая голова Дика Свиста внезапно снова скрылась в глубине вагона. Зрелище, величественное и внушительное, явилось его взору и ослепило его. Из-за груды мешков с рисом вышел великолепный громадный полисмен. Он остановился ярдах в двадцати от вагона. Волшебное действо рождения нового дня, разыгрывающееся в эти минуты над Алжиром, привлекло лестное внимание этого несравненного стража порядка. Некоторое время он с холодным достоинством наблюдал за слабо разгоравшимися красками зари, а затем повернулся к ним широкой спиной, словно убедившись, что вмешательства властей не требуется и восход солнца может продолжаться беспрепятственно. Отвернувшись к мешкам с рисом, он вытащил из кармана плоскую флягу, поднес ее к губам и запрокинул голову, созерцая небосвод.

Дик Свист, профессиональный бродяга, знал этого полицейского и даже был с ним, можно сказать, на дружеской ноге. Они несколько раз встречались прежде по вечерам на пристани, потому что полисмен, большой любитель музыки, был очарован артистическим свистом этого оборванца. И все же при сложившихся обстоятельствах Дику не хотелось возобновлять это знакомство. Одно дело, если вы встречаетесь с полисменом на пустынной пристани и насвистываете с ним на пару оперные арии, а другое дело, если он застукает вас, когда вы будете вылезать из товарного вагона. Так что Дик предпочел переждать; ведь даже нью-орлеанские полицейские должны когда-нибудь сдвинуться с места — таков неумолимый закон природы. И вот наконец Большой Фриц величественно скрылся за товарными составами.

Дик Свист выждал достаточное, по его мнению, время, а затем бесшумно соскочил на землю. Придав себе, насколько это было в его силах, вид честного труженика, направляющегося на работу, он двинулся по переплетению путей. Он намеревался пройти через тихую Жиро-стрит в сквер Лафайет, где согласно уговору на одной из скамеек его должен был поджидать дружок по прозвищу Ловкач. Этот предприимчивый пилигрим прибыл в город днем раньше Дика в вагоне для скота, соблазнившем его плохо пригнанной доской. Пробираясь среди огромных, отдающих затхлой плесенью пакгаузов, где еще гнездился ночной мрак, Дик Свист дал волю привычке, доставившей ему его прозвище. Его свист, приглушенный, но звонкий и чистый, как соловьиная трель, отдавался среди мрачных холодных громад из кирпича словно звон дождевых капель, падающих в тихую заводь. Он насвистывал какую-то арию, но ее мелодия тонула в причудливом водовороте импровизации. Вы могли слышать журчанье горных ручьев, шорох зеленых камышей над холодной лагуной, свист сонных птиц.

Завернув за угол, свистун наткнулся на гору из медных пуговиц и синего сукна.

— Вот как! — холодно констатировала гора. — Ти уше здесь! А ведь холода наступят только через тве нетель. И ти позабиль, как свистать. В последний рулада биль один фальшивий нот.

— Ты-то почем знаешь! — возразил Дик Свист, для начала пытаясь пуститься в фамильярности. — Куда тебе с твоими немецкими песенками! Что ты понимаешь в музыке? Прочисть уши, понял? Вот как я свистел, слушай.

Он вытянул было губы, но громадный полисмен остановил его.

— Погоди! — сказал он. — Слюшай люче ти, как надо свистеть. И знай, что ти, перекати-поле, ни на грош свистеть не умеешь.

Губы Большого Фрица под пышными усами округлились, и он извлек из недр своей утробы глубокий, густой и сочный звук, похожий на пение флейты. Он повторил несколько тактов из арии, которую насвистывал бродяга. Его интерпретация была холодной, но более правильной, и он сделал особый упор на ноте, о которой говорил Дику.

— Вот так будет верно. Кстати, будь рад, что встретиль меня сейчас. Часом позже я должен биль би посадить тебя в клетка вместе с другие пташки.

У нас приказ — арестовать всех бродяг после восход солнца.

— Что?

— Всех бродяг, говорю, арестовать. Тридцать дней кутузки или пятнадцать доллар штраф.

— Точно? Или, может, разыгрываешь меня?

— Ти слюшай, что говорят. Я сказал тебе, потому что ти не такой скверний, как другие, и еще потому, что ти умеешь свистать «Der Freischütz» [3] люче меня самого. Не натыкайся больше на полисмен. Иди из города на время. Пока!

Итак, мадам Орлеан надоело наконец это шумное и хвастливое племя бродяг, которое каждый год является сюда, чтобы угнездиться под ее милосердным крылом.

После того как громадный полисмен удалился, Дик Свист постоял несколько минут в нерешительности, чувствуя естественное раздражение жильца-неплательщика, которому предложили освободить квартиру. В его воображении уже рисовался день восхитительной праздности. Он мечтал о том, как они с дружком будут слоняться по пристани, подбирая бананы и кокосовые орехи, валяющиеся повсюду после разгрузки фруктовых пароходов, затем угостятся у стойки с бесплатной закуской в каком-нибудь баре, хозяин которого окажется достаточно ленивым или великодушным и не прогонит их; после этого покурят в одном из маленьких цветущих скверов и вздремнут где-нибудь в тенистом уголке пристани. Но он получил строгий приказ испариться и знал, что его надо выполнять. И вот, бдительным оком следя за тем, не блеснут ли где-нибудь медные пуговицы, Дик начал отступление в сельскую местность. Несколько дней на лоне природы не обязательно грозили неприятностями; за исключением легких уколов мороза, никаких бед от этого не предвиделось.

Тем не менее, проходя по старому французскому рынку, Дик Свист чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Безопасности ради он все еще являл миру образ добропорядочного мастерового, спешащего на работу. Но хозяин ларька, провести которого было трудно, окликнул его так, как обычно называли разновидность этой породы, и «Джек», застигнутый врасплох, остановился и обернулся. Торговец, размякший от сознания собственной проницательности, дал ему колбасы и полбуханки хлеба, так что проблема завтрака была для него решена.

Когда улицы, в силу особенностей рельефа, стали уводить в сторону от реки, изгнанник взобрался на дамбу и пошел верхом, по утоптанной тропинке. Жители предместий оглядывали его с холодной подозрительностью. В этом сказывался суровый дух бессердечного муниципального эдикта. Дик с сожалением вспоминал о — чувстве уединения и безопасности, которое всегда охватывало его в многолюдстве больших городов.

Пройдя около шести миль, он очутился в Шальметте, и здесь перед ним замаячила угроза в виде большого и непонятного строительства. Возводился новый порт и строился док. Лопаты, тачки, кирки тянулись к нему со всех сторон, как ядовитые змеи. Важный десятник устремился к нему, оглядывая его мускулы опытным взглядом вербовщика рекрутов. Вокруг него копошились люди с черной и коричневой кожей.

Дик в страхе бежал.

К полудню он достиг царства плантаций. Обширные, безмолвные, унылые поля тянулись по берегам могучей реки. Поля сахарного тростника не имели ни конца ни края, и границы их терялись у горизонта. Сезон резки тростника был в разгаре, и резчики трудились не разгибая спины. За ними следом двигались повозки, мрачно скрипя. Погонщики-негры понукали мулов добродушной и звучной руганью. Темно-зеленые рощи в синеватой дали указывали место, где располагались усадьбы плантаторов. Высокие трубы сахарных заводов видны были за много миль, точно маяки в море.

Непогрешимый нюх Дика Свиста вдруг уловил запах жареной рыбы. Точно пойнтер, учуявший перепела, он устремился вниз по склону дамбы и сразу же наткнулся на палатку легковерного старого рыболова, которого он расположил к себе песнями и побасенками, в результате чего пообедал, как настоящий адмирал. Затем, как истый философ, он скоротал три самых тягостных часа дня во сне под деревьями.

Когда, проснувшись, он продолжил свой «исход», в расслабляющую дневную жару начала проникать искорка холода, и как только эта предвестница морозной ночи дошла до сознания сэра Перегрина[4], он ускорил шаг и начал подумывать о приюте на ночь. Теперь он шел по дороге, тянувшейся у основания дамбы и следовавшей за всеми ее изгибами. Куда она вела, он не знал. Кусты и густая трава подступали к самой колесной колее, и из зарослей, злобно и пронзительно звеня, роем вылетала мошкара, этот бич низких и топких местностей. По мере приближения вечера воздух становился все холоднее, а гудение м ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→