Читать онлайн "К истории аканья в московском говоре"

Автор Елена Фёдоровна Васеко

Е. Ф. Васеко

К истории аканья в московском говоре

Вопрос о типе безударного вокализма является одним из важнейших в характеристике живого языка Москвы средневекового периода. Со времени появления в московском говоре аканья становится возможным говорить применительно к данной территориальной разновидности языка о таком комплексе диалектных черт, который принято определять термином «средневеликорусский».

Однако, говоря об отражении аканья в московских памятниках, следует разграничивать два существенных момента. Необходимо отделять вопрос о появлении аканья как черты, характеризующей тип живого языка, имевшего широкое или даже преобладающее распространение в Москве, от вопроса об отдельных носителях акающего произношения среди москвичей. Население Москвы было неоднородным в этническом отношении, благодаря чему аканье могло проникнуть в отдельные московские памятники в то время, когда для Москвы в целом такое произношение еще не было свойственно.

Вероятно, именно этим, т. е. распространением на весь московский говор тех особенностей произношения, которые наблюдались в речи лишь отдельных жителей Москвы, объясняется тот факт, что московский говор признается акающим уже в XIV в. Такая точка зрения отражена в работах А. И. Соболевского[1] и Н. Н. Дурново[2].

Возможность истолкования орфографии московских памятников письменности XIV в. как свидетельства московского аканья допускают также Т. Лер-Сплавинский[3], С. И. Котков[4], Ф. П. Филин[5]. Древней и даже исконной чертой считает московское аканье П. Я. Черных. Он пишет: «Население Москвы, возможно с самого основания города, не отличалось чистотою в отношении языка, хотя и было вятичским и, следовательно, «акающим» по своей основе»[6]. Такое убеждение, по собственному признанию исследователя, опирается на учение А. А. Шахматова об образовании русского (великорусского) языка. Как известно, образование великорусской народности Шахматов связывал с объединением севернорусов и восточнорусов в одно этническое ядро. В языковом отношении это объединение имело своим следствием образование в области средней России «смешанных говоров, соединивших в себе типичные особенности севернорусского и восточнорусского наречия»[7].

Начало объединительных процессов (этнических и языковых) Шахматов склонен был относить к ранней эпохе: «…восточнорусы уже в конце X века… оказались в бассейне Оки в соприкосновении с севернорусами; XI век, время Ярослава, положил начало слиянию обоих племен северовосточной Руси и образованию великорусской народности»[8]. Ученый подчеркивал тесную связь, существующую между образованием великорусского языка и «типичного для Москвы языка»[9], поэтому приведенное указание на время объединения восточнорусов и севернорусов можно отнести и к тем процессам, которые привели к формированию московского говора в его средневеликорусском облике[10].

Следует отметить, правда, что в одной из последних своих работ Шахматов считает необходимым отнести результаты взаимодействия двух наречий в пределах Москвы к значительно более позднему, чем это он делал раньше, времени. «Ни в XIV, ни в XV в., — пишет он, — Москва не могла еще выработать своего языка, своего койне; в Москве одни говорили по-севернорусски, другие по-восточнорусски, одни окали, другие акали»[11].

Исследования, выполненные на материале древнейших московских памятников, не подтверждают предположения об аканье в московском говоре XIV в.[12]. Неясным до сих пор остается вопрос и о московском аканье в XV и XVI вв. По мнению Р. И. Аванесова, в XIV—XV вв. в Москве преобладал северновеликорусский говор. Определенно о московском аканье можно говорить только по отношению к XVII в., когда оформляется московское просторечие[13]. Это мнение отражено и в одной из последних работ В. Н. Сидорова, который относит процесс смены в Москве оканья на аканье к рубежу XVI—XVII вв.[14].

Таким образом, вопрос об истории московского аканья продолжает оставаться актуальным и в настоящее время. Состояние его разработки во многом упирается в недостаток фактического материала. Аргументы «за» и «против» сводятся в сущности к тому, можно ли рассматривать как свидетельства аканья в московском говоре запись с а и о топонимов брошевая — брашевая, шаготью — шагатью, отмеченных А. И. Соболевским еще в конце прошлого века. К ним обычно добавляют еще написания с а глагольных основ типа укаряти утапаху, прикаснулся и некоторые другие единичные случаи смешения а и о в памятниках московского происхождения. Сколько бы мы ни обращались к этим уже примелькавшимся написаниям, как бы мы их ни трактовали, они не могут внести ничего существенно нового в решение вопроса о московском аканье.

Между тем необследованными остаются многие московские рукописи XV—XVI вв., среди которых большое место занимают памятники делового письма. Эти последние в меньшей степени, чем любые другие, скованы нормами традиционной орфографии и поэтому наиболее пригодны для реконструкции живого произношения.

Надежды на прогресс в решении вопроса о московском аканье следует, очевидно, связывать с введением в научный оборот нового материала из московских письменных текстов.

Настоящая статья представляет собой результат наблюдений над обозначением безударных гласных в текстах московского происхождения. В качестве источников использованы рукописи московских грамот первой половины XVI в., хранящиеся в ЦГАДА в Москве и принадлежащие к двум фондам: 1) фонду Древлехранилища Министерства иностранных дел и 2) фонду Коллегии экономии.

Отбор памятников для исследования производился с учетом того, чтобы по возможности были представлены документы разного содержания: духовные, договорные, отводные, жалованные, разъезжие (межевые), купчие, правые и др. Обращение к документам разного тематического наполнения продиктовано стремлением преодолеть лексическую ограниченность, присущую памятникам делового письма.

Как показало изучение орфографии московских памятников делового письма, в положении после твердых парных согласных и к, г, х в них наблюдается смешение букв а и о. Употребление а на месте о и наоборот распространяется как на первый предударный, так и на другие безударные слоги.

Первый предударный слог

В этом положении употребление буквы а вместо о обнаружено в следующих случаях: балотца (12 Пр.)[15], к паля:нѣ (12 Пр.), водаточью (12 Пр.), от водаточи (12 Пр.), делавую (12 Пр.), достаканы (33).

Эти примеры можно дополнить некоторыми другими, в которых замена о буквой а наблюдается в именах собственных. К ним относятся: оленины… жены таваркова (17) (ср. в этой же грамоте: оленины товарковы), яраславль (35), сын домажиров (12 Пр.), вал(ь)шутино (17)[16], карасино (17) (ср. в этой же грамоте: корасенку), ламаново (17), зыкапашыно (возможно, от копать)[17].

На употребление а вместо о указывает также написание предлога до в сочетании до н[а]шего указу (буква о исправлена из а) (7155).

Случаев замены а на о в первом предударном слоге встретилось меньше. Вне сомнения стоят: золожено у нег[о] (33), скозал (19 Пр.) (8 написаний), скозали (19 Пр.), а также, возможно, провожати (8332), плотити (12 Пр.).

В этом же ряду находится замена а на о в наречии направѣ. В грамоте 17 наряду с многочисленными случаями «обычного» написания с а наблюдаются и отступления в виде записи напровѣ (6 раз). По употреблению буквы ѣ (она последовательно пишется под ударением и заменяется буквой е в безударных слогах) исследованные грамоты не отличаются от других московских рукописей. Поэтому то обстоятельство, что в форме направѣ — напровѣ писцы в конце регулярно ставят ѣ, дает основание для предположения об ударении на конечном слоге. Такое предположение вполне объяснило бы непоследовательность при обозначении на письме гласной корня этого слова (первый предударный слог).

В двух случаях встретилось употребление буквы ы: сысонская (очевидно, от сосна) (3 Пр.) и ворыпаевская (17).

Не все приведенные написания имеют одинаковую фонетическую ценность. В формах провожати, зыкапашино, ламаново могло отразиться морфологическое чередование о — а, характерное для глагольных основ (во́дит, зака́пывать, разла́мывать). В некоторых случаях буква а могла появиться чисто графически, под влиянием а соседнего слога (достаканы, таваркова, ламаново, зыкапашыно)[18]. Но здесь нельзя не учитывать и того обстоятельства, что аканье появляется раньше всего при ударном [а][19].

Однако среди рассмотренных случаев преобладают такие, которые могут свидетельствовать лишь об одном: в живом языке писцов московских грамот первой половины XVI в. фонемы [а] и [о] в первом предударном слоге после твердых согласных не различались.

Другие предударные слоги

Написаний, которые могли бы свидетельствовать о неразличении гласных фонем [а] и [о] в других предударных слогах, в исследованных грамотах встретилось немного. Если брать слова исконно русские и ясные по своей этимологии, то таких случаев окажется только два: зыкапашына (16) и навогородскому (19). В первом из них буква ы вместо а употреблена, вероятно, во втором предударном слоге; во втором — употребление а вместо о падает на третий предударный слог. Написание кулупаевых (17 Пр.) с у вместо о в расчет не принимаем, так как это, скорее всего, описка.

Заударные слоги

Заударные слоги дают большее число мены букв а и о.

Прежде всего здесь необходимо остановиться на написании патачиною (17). Употребление буквы а во втором от начала слова слоге встретилось только один раз. Во всех остальных случаях в указанном положении пишется всегда о. Ударение в этом слове было, вероятнее всего, на приставке[20].

Такая же замена представлена в написании михаилав[а] да петрова ч[е]л[о]вѣка (17 Пр.).

Употребление а вместо о в заударном положении отмечено и в конечном открытом слоге: на права (12), в г[о]с[у]д[а]ря своег[о] мѣста колупая (12).

По поводу других случаев подобного употребления а необходимо сделать предварительные разъяснения, так как а вместо конечного о выступает здесь в особой категории слов.

Названия деревень, сел, починков, станов и т. п. географических пунктов в московских грамотах первой половины XVI в. представляют собой в большинстве случаев образования с различными суффиксальными элементами (наиболее распространенные среди них ‑ов, ‑ин или ‑овск, ‑инск). Окончания у таких названий определяются родом существительного, к которому они относятся. Ср., например: село Павловское, починок Дудыкинский, деревня Бохвинская. Но это правило выдерживается не всегда. Случаи отступления от него касаются названий с суффиксом ‑ов (‑ев).

Если у существительных ср. и м. рода мы и здесь видим согласование по роду (например, село Романцово, селище Луковниково, починок Келарев и т. д.), то для существительного женского рода деревня такого согласования нет. Здесь вместо ожидаемого окончания ‑а мы встречаем обычно окончание ‑о, т. е. такое, как у названий сел, селищ: деревня Розборово, деревня Логиново, деревня Рудалево, деревня Замочниково и др.

В некоторых случаях в окончании названий деревень с суффиксом ‑ов (‑ев) написана буква а. Например: д[е]р[е]вня лихорева (16) (ср. д[е]р[е]вня лихорево (16), д[е]р[е]вня мишукова (17), прота:сова (17), харланова (17) и др.).

Является мысль, что это отражение старых отношений, когда название деревни воспринималось в тесной связи с именем ее владельца (Чья деревня? — Мишукова). Но едва ли может осознаваться в названии деревни принадлежность ее Мишуку или Мишукову, если у нее есть другой, теперешний владелец — князь Василий Холмский. Это видно из контекста: «…княж Васильевы ж деревни Холмского, деревня Каплино, деревня Мельниково, полсела Петровского, деревня Михалево, деревня Ларивонцово, деревня Мишукова…» (17). И затем: если бы в ...

1 стр.
1 стр.