Колобок
6 стр.

Читать онлайн "Колобок"

Автор Виталий Ахрамович

ВИТАЛИЙ АХРАМОВИЧ

"КОЛОБОК"

В далеко-давние времена, когда солнце еще было синим, произошла удивительная история.

С окошка небесного низринулось сусековое существо. Сферы сливались с кубами: рождались сегментики - сеги и ментики.

Звуки сливались с формами, чтобы изменяться.

Были тогда будни, но они никого не трогали и утомляли. Только самих себя.

В остальном все было, как теперь. Кстати, можно добавить, что тогда правила династия Теперь, но ее могущество исподволь клонилось к упадку и тайная оппозиция рода Всегда на самом деле была значительно могущественнее, хотя это могущество ничего общего с насилием и тиранией не имело.

Так вот, сусековой сущностью был колобок.

Однажды, катился он по лесу. Вдруг затрещало вокруг, загудело, словно миллиарды сучьев ломались вокруг пополам с оглушительным треском. К хрусту примешивались и шепотное шуршание, и тяжелое погромыхивание и едва уловимое подрагивание земли. Насторожился колобок и подумал: “Как жаль, что я пуст, что внутри меня ничего нет, что я слаб и что я - пирожок ни с чем”, - но в следующую минуту опомнился колобок: “Да что это я? Ведь прекрасно, что я пирожок ни с чем! Разве Пустота моя - ни богатство мое, разве Пустота не давала мне всегда силы, разве силы Пустоты кем-нибудь были исчерпаны?!”

Не успел колобок опомниться, как из чащи на поляну появился огромный мохнатый медведь и сразу к колобку и сразу зарычал:

- А ты кто такой?

- Я - колобок, - ответил колобок без страха, потому что в медведе ничего страшного не было, кроме огромности, хотя и облеченную в неизбывную мохнатость.

- Не хочу есть! - взревел медведь ни с того ни с сего, хотя это не совсем точно, это только на первый взгляд ни с того ни с сего, а взревел медведь из-за внутреннего драматизма, который он носил с собой, как незримую писанную торбу. Впрочем, он сам тут же все и объяснил:

- Итак меня боятся все. А я что? Я... У меня в груди горит! Мне... - он протянул к колобку огромные грязные когти, величиной с целого колобка каждый, - мне вот этими лапами грудь себе разодрать сладко! И сердце вынуть! И всему живому протянуть: Нате! Нате мое сердце, сердешные...

Медведь чуть не рыдал.

- А меня боятся все. Я - Данко в душе... У меня сердце горит... Выгорает, можно сказать...

- А ты съешь меня и успокоишься. Обретешь покой. Ты знал когда-нибудь покой? - колобок говорил тихо, как Красная шапочка. И еще в голосе колобка было что-то от евнуха. Гласные звуки колобок произносил, как Красная шапочка, а согласные, как евнух. И зачаровал своим голосом колобок медведя.

- Расскажи мне, колобок, о твоем покое, - попросил медведь.

А колобок очень любил исповедоваться. И так он любил свою исповедь, что она стала похожа уже на проповедь. И он начал сразу так, словно они с медведем всегда говорили:

- Я, медведь, частичка всего существующего и я счастлив от этого. Раньше во мне был страх и боялся я одиночества. Одиночество - это такое гадкое животное, которое может быть страшнее любого... - тут колобок запнулся в поиске сравнения, но быстро перестроился, плюнул на сравнение и сразу перешел к характеристике, - оно, одиночество норовило меня высушить и расслоить. Оно только тем и занимается. Поэтому я его очень боялся. А потом как-то вдруг понял, что одиночества нет, одиночество - это моя собственная галлюцинация. Все вокруг наполнено жизнью. Одиночество - это бред, глупый и лживый бред. Так я избавился от одиночества, но страх во мне остался. Страх, оказалось, существует сам по себе. Без всяких причин. Тогда я увидел своего настоящего врага. Мой настоящий враг - это страх. Когда я это понял, я стал выискивать место, в котором страх локализуется. В том смысле, где он живет. Я стал охотиться за страхом. Но это целая история. Поэтому я тебе, медведь, не буду рассказывать, как я охотился за страхом, а скажу тебе только, что я освободился и от него. Когда я освободился от страха, мне стало очень легко и весело. А легко и весело мне стало, потому что ко мне пришел покой... Да не один. Я разговаривал с десятью тысячью разных видов покоя. И покой мне сказал очень странную вещь. Он сказал мне: катись ты... Покой это великий учитель. Он мне дал целых два направления...

- Какие направления он дал? - спросил зачарованный медведь. Он спросил тихо, благоговейно и с придыханием.

- Он меня направил к Истине.

- Куда?

- Не куда, а как...

- Как? - моторно переспросил медведь.

- В английском языке, Миша, есть удивительная форма (ту ит), которая обозначает движение само по себе. Как бы к цели, но только как бы. Если бы движение не к цели, а само по себе - движение ради движения.

- Не понимаю, - взревел медведь.

- Не понимаешь? - в голосе колобка появились нотки евнуха.

Медведь сел, вытянув свои сильные короткие ноги с таким видом, словно он решил все сразу, раз и навсегда понять то, о чем ему говорит колобок.

- Объясни, - потребовал он.

- Миша, это трудно объяснить, если ты сразу не понял.

- Объясни, - тупо повторил медведь.

- Давай возьмем фразу, - в голосе колобка еще сильнее выделились модуляции евнуха, - возьмем фразу: “медведь направился в кусты”. Теперь мы сотрем последнее слово и поставим вместо него точку. У нас получится новая фраза: “МЕДВЕДЬ НАПРАВИЛСЯ В”. Здесь есть действующее лицо, его действие, направление, но нет цели. И вот в этом-то все дело. Загадка в том, чтобы устремиться со всею ответственностью, но ограничиться процессом, забыв о цели. Цель унижает действие. Обычно все стремятся из пункта А в пресловутый пункт Б. И все преграды, которые неизбежны по пути к пункту Б, делают живых существ несчастными, а ведь пункта Б может не существовать, он может оказаться гипотетическим. По существу, и нет ни пункта А, ни пункта Б - это лишь схемы нашего сознания для обоснования того или иного действия. Мы привыкли мотивировать наши поступки крайне серьезно, а жизнь гораздо проще...

- Врешь, колобок! Так не бывает, - взревел медведь. - Ты мне просто скажи: что тебе сказал покой. Ты дословно скажи.

- А он мне просто сказал: катишься и катись себе. Медведь встал на задние лапы и посмотрел на синее солнце. Что-то в нем поворотилось, в медведе, но как-то глухо и тяжело.

- А рычать можно? - что он имел в виду, так и осталось загадкой, потому что медведь хмыкнул себе в лапу и ушел в.

Заяц увидал колобка первым. Перед его изумленной мордой катило нечто ликующее, но ликующее очень сдержанно, ликование словно выбивалось изнутри колобка от переполненности. И когда заяц понял в чем тут дело, то изумился еще больше, потому что все, что должно было быть в живом существе ликом, в колобке претворилось в безликое, но очень интенсивное: лик колобка был у него глубоко внутри в качестве ликования, а тот избыток, который не удавалось колобку скрыть, оказывался на поверхности в виде интенсивного бликования. Строго говоря, зайца смутило невиданное бликование, и облик колобка мог смутить не только зайца, но и кого угодно.

Когда заяц разобрался в своем смущении, он сделал неожиданную вещь. Он спрятался, чтобы не попасться на глаза колобку, о котором уже был наслышан, но не имея возможности доселе встретиться с колобком, заяц решил повременить со знакомством. Очень осторожно он последовал за колобком в отдалении, стараясь оставаться незаметным. Хотя ему хотелось этой встречи.

Поведение зайца объяснимо только тем, что заяц почти со дня своего рождения был мироненавистником, но посколько постоянно ненавидеть нельзя - это отнимает очень много сил, - большую часть времени заяц мир презирал. При том, что разновидностей презрения очень много: от вульгарного хамоватого презрения до утонченного снобистского презрения с морщинками брезгливости в жестах. Презрительность зайца была интровертированной: как поговаривали в лесу, заяц презирал на самом деле себя, но аутогенная презрительность каким-то чудом сублимировалась и вывернулась своей изнанкой. Чуть что, при мало-малейшем предвидении возможного общения зайцу делалось не по себе и он торопился скрыться. Значительно позже привычка избегать общения нашла свое достаточное теоретическое обоснование, и заяц как бы заработал право на отшельничество: все знали и никто не удивлялся тому, что в мире живет заяц, который никого и ничего не желает знать и видеть. Стало нормой знать о некоем существе, как о существе всегда стремительно удаляющемся.

Однако загадка жизни вообще и судьбы зайца в частности заключалась в изумительной осведомленности всех обо всем. И когда заяц перестал линять, эта весть облетела всю вселенную в мгновение. Сам заяц еще не успел осознать, что с ним произошло, а по лесу прошла молва: заяц сподобился и не линяет. К слову сказать, это было давно. Прежде у зайца, как предписано, ежесезонно линька наступала в свое время и к зиме он становился белым, как снег с теми удивительными оттенками, которые дает синее солнце, а к лету вновь оказывался сереньким. Так оно и чередовалось до тех пор, пока в один из весенних паводков линька так и не состоялась. Зимняя шубка, правда, как следует оскудела, но цвет не изменился. Заяц навсегда остался белым. Это чуть-чуть смягчило его ненависть к миру, но прибавило презрения. Вся живность сим событием крайне оживилась. И если бы заяц не принял скорых мер, то оказался бы причиной всеподъемлющего паломничества. Заяц пресек эту напасть жестким затворничеством. Он избегал всех и вся.

Однако, если быть совсем точным, то нельзя приписывать особенности образа жизни зайца только его мироненавистничеству. Тут таится еще нечто, о чем знали очень не многие.

Я призываю в свидетели ежа и ворону. Ежа, потому что у зайца с ним всегда были, есть и будут доверительные отношения. Ну, в той мере, в какой отшельник может позволить себе иметь друзей. Еж не ...

1 стр.
1 стр.