Февраль

Михаил Шатров, Владлен Логинов

ФЕВРАЛЬ

«Чудес в природе и в истории не бывает, но всякий крутой поворот истории, всякая революция в том числе, дает такое богатство содержания, развертывает такие неожиданносвоеобразные сочетания форм борьбы и соотношения сил борющихся, что для обывательского разума многое должно казаться чудом».

В. И. ЛЕНИН

К ЧИТАТЕЛЮ

Перед вами первая часть задуманной нами большой эпопеи «1917-й год».

О Февральской революции рассказывают ее участники и очевидцыперсонажи подлинные и созданные творческим воображением. Основой монологов-исповедей наших героев послужили мемуары, дневники, письма, газеты и другие документы эпохи. В одних случаях они использованы максимально полно, хотя и здесь нами проводилась корректировка, усиление и акцентирование подлинных мотивов поведения; в других случаях монологи от первой до последней строчки написаны авторами.

Мы сознательно ограничивали себя, старались избегать привычных литературных построений, писали сухо, «под документ», для создания эффекта присутствиятого потрясающего чувства сопричастности с великим временем, которое пережили мы сами, листая пожелтевшие странички, знакомясь с легендарными судьбами...

ЛЕНИН. К сожалению, я не видел Февраля... Быть революционером... и в такой момент оказаться за сотни, тысячу верст от событий, ради которых жил... Нет, этого не расскажешь...

Февраль застал меня в Швейцарии, в Цюрихе. Я работал тогда над «Государством и революцией», а жил... жил Россией, ее делами. Как раз незадолго перед этим, 25 января, у меня истек срок разрешения на пребывание в Цюрихе. Я заручился поддержкой «благонамеренных» швейцарских парламентариев-социалистов, внес залог, 100 франков, и подал прошение в полицейское управление. Чиновник окружного полицейского бюро, тупой и самодовольный, был как две капли воды похож на своих российских коллег. Я тут же дал себе слово сохранять полное спокойствие... Но когда он сунул мне «Опросной лист для лиц, уклоняющихся от военной службы», я взорвался:

— Я не дезертир. Я политический эмигрант после революции 1905 года в России. Я прошу продлить мне срок пребывания хотя бы еще на месяц.

Лишь после этого чиновник извлек откуда-то бумагу и, придав лицу надлежащую торжественность, объявил:

— Благодаря ходатайству членов парламента срок вашего пребывания в Цюрихе продлен до 31 декабря 1917 года.

До 31 декабря? Нет уж, дудки! Я был убежден, что сидеть тут еще год не придется. Знал ли точно? Нет. Мог ли ручаться, что буквально через несколько дней царская монархия рухнет? Конечно нет! Но был абсолютно убежден, что стоим накануне.

Мы в своей стране, пережив теперь уже три революции, знаем, что нельзя вызвать революцию... нельзя предсказать ее хода... Можно только работать на пользу революции. И если работаешь последовательно, если работаешь беззаветно, если эта работа действительно связана с интересами угнетенных масс, то революция приходит... А когда, где, в какой момент, по какому поводу — этого, к сожалению, сказать нельзя... И все-таки... нет, не интуиция, тысячи признаков, сотни фактов — все говорило о том, что там, в России, не по нашей воле, не в силу чьих-либо планов, а в силу объективного хода вещей решение великих исторических вопросов прямым насилием масс поставлено на очередь дня. В этом я был убежден, убежден абсолютно! Вот почему эта тихая, уютная Швейцария с каждым днем все больше превращалась для меня в тюрьму... Прекрасная, красивая страна, а для меня — камера. Хуже камеры...

Григорий Александрович Усиевич, в 1917 году ему было 26 лет, в 1907 году на юрфаке Петербургского университета вступил в партию большевиков, арестовывался, ссылался в Сибирь, в 1914 году бежал за границу. Через 8 месяцев станет членом Московского ревкома, примет участие в октябрьских боях. В 1918 году убит в стычке с казаками под Камыш-ловом у Тюмени.

УСИЕВИЧ. Однажды во второй половине февраля зашли мы — Владимир Ильич, Надежда Константиновна и я — в эмигрантское кафе. Попали не очень удачно. За столиками, вокруг Мартова и Рязанова, шел какой-то шумный спор. Ввязываться Владимиру Ильичу явно не хотелось, но и повернуть обратно было уже неудобно. Мы подсели к нашим — Авдееву, Бойцову, Вронскому, Туркину и Харитонову. Принесли пиво. Однако Рязанов, который просто физически не мог упустить повода для скандала, тут же стал бросать реплики в наш адрес:

— Владимир Ильич, что же вы в сторонке? Просветите публику. Вы ведь не можете пить пиво просто так... Товарищи! — обратился он к остальным.— Здесь все свои, конспирация отменяется... Перед вами штаб мировой революции... Владимир Ильич, скоро она будет — мировая?

— Скоро,— весело отмахнулся Ленин, но Рязанов не унимался:

— Потрясающе! Не томите: где начнется? В Цюрихе? Берлине? Лондоне?

— В России... И очень скоро,— как-то негромко, но так, что все услышали, ответил Ленин.

Что тут началось!.. Вся меньшевистско-эсеровская публика буквально обезумела.

— От ваших статей и пророчеств Маркс ворочается в гробу! Вздор! Нам в России ждать нечего! Святая Русь все стерпит! Триста лет монгольского ига не прошли даром!

Страшная эта штука — эмиграция! Скольких прекрасных людей она сломала, свела с ума, в могилу... Самое ужасное — ощущение своей оторванности, непричастности, никчемности... У Ленина этого ощущения не было. Он и там, в эмиграции, умел жить Россией.

Надо было хоть раз увидеть его в тот момент, когда приходила российская почта, когда он читал письма от наших товарищей из Питера, Москвы, из самых далеких уголков страны. И надо было видеть его лицо, когда он писал или диктовал ответы... Нет, не было у него этой оторванности...

Обстановка в кафе накалилась тогда до крайности. В воздухе замелькали котелки, зонтики. Все сгрудились вокруг нашего стола. Владимир Ильич побледнел, поднялся. Мы стали рядом.

— С тех пор как Чернышевский сказал, что «нация рабов, сверху донизу — все рабы»,— спокойно, с огромной внутренней убежденностью начал Ленин,— был пятый год. Он доказал, что мы способны не только на великое терпение... Мы дали человечеству великие образцы борьбы за свободу...

— Вспомнили! — перебил его кто-то.— Был пятый, да весь вышел! Я только недавно оттуда... «Боже, царя храни!» — вот что там! А вы тут — в фантазиях... Да сейчас нет ни одной уважающей себя партии, которая рассчитывала бы на революцию!..

— Есть! — резко ответил Ленин.— Партия, которая ежечасно и ежедневно просвещает народ, объясняя и доказывая, что только революция даст ему мир, хлеб и свободу! Партия, которая сохранила свои организации и, несмотря на дикие репрессии, работает во всех важнейших районах страны, на всех крупнейших заводах.

Партия, чьи газеты и листовки сотнями тысяч идут в массы, собирая под нашими лозунгами сотни тысяч стачечников... Зерна посеяны, и они непременно дадут всходы. И не через 100, не через 10 лет... Именно сейчас, в эти дни, мы стоим накануне.— И, внезапно улыбнувшись, Ленин добавил: — Так что пора собирать чемоданы...

Конечно, я передаю по памяти все, что говорил Ильич, но смысл был именно таков. И еще — обычно, когда он выступал, он смотрел своим слушателям прямо в глаза, а тут он как бы глядел поверх голов, будто и не к ним обращался... Когда Ильич закончил, стало совсем тихо.

— Все равно,— раздался вдруг голос Мартова,— ничего из этого не выйдет... Рано. Не готовы — ни мы, ни Россия... Только постепенно... шаг за шагом... организация... воспитание... просвещение... не забегая вперед... Шаг за шагом...— И вдруг Мартов запнулся, увидев, что Ленин беззвучно смеется.

Все повернулись к нему.

— Медленным шагом, робким зигзагом? — спросил Владимир Ильич у Мартова, улыбаясь.— Давно еще, в ссылке, был у нас свой поэт... прекрасный революционер был в молодости... прекрасный. Наслушался он как-то разговору об этом — «шаг за шагом, не забегая вперед»... и сочинил песню...

Грозные тучи нависли над нами,—

негромко запел Ленин,—

Темные силы в загривок нас бьют,

Рабские спины покрыты рубцами,

Хлещет неистово варварский кнут...

Но, потираючи грешное тело...

Песню подхватили Рязанов и еще несколько человек из «старичков».

Мысля конкретно, посмотрим на дело.

«Кнут ведь истреплется,— скажем народу,—

Лет через сто ты получишь свободу».

Медленным шагом, робким зигзагом.

Тише вперед, рабочий народ!

В нашей борьбе самодержца короны

Мы не коснемся мятежной рукой,

Кровью народной залитые троны

Рухнут когда-нибудь сами собой!

Высшей политикой нас не прельстите

Вы, демагоги трудящихся масс.

О коммунизмах своих не твердите,

Веруем... в мощь вспомогательных касс.

Если возможно, то осторожно,

Шествуй вперед, рабочий народ!

— Качать автора! — закричал Рязанов, поднимая Мартова со стула.— Качать знаменитого Нарцисса Тупорылова! — Рязанов напомнил нам старый псевдоним Мартова.

Все вокруг смеялись, только Владимир Ильич как-то пристально смотрел на съежившегося Мартова. Тот оттолкнул Рязанова и выбежал из кафе.

Вышли и мы, спустились к озеру, где на набережной вывешивались свежие газеты. После только что услышанного мне вдруг показалось, что именно сейчас... Но ничего хорошего, даже просто обнадеживающего, в газетах не было. Все как обычно.

Обратно шли молча.

— Не могу я здесь больше,— не выдержал вдруг Владимир Ильич.— Мне этот Цюрих... Хуже одиночки... Надо ехать... Хот ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→