Троя. Герои Троянской войны

ЧАСТЬ I

НЕОПТОЛЕМ

Глава 1

Сильно натянув поводья, всадник остановил коня почти возле самого обрыва.

С высокой кромки берега перед ним открывался узкий, точно палец, небольшой залив и в конце его пристань, возле которой стояло несколько кораблей. Два из них выделялись более высокими бортами, нарядной белизной новеньких весел, не снятых на время стоянки, а поднятых стоймя, да еще тем, что паруса с их мачт тоже не убрали, а лишь свернули и подвязали к реям. Корабли были готовы вновь выйти в море.

Всадник смотрел на них, хмурясь и нервно перебирая свободной рукой темную гриву коня. Его лицо, безбородое, еще не знавшее бритвы, выражало одновременно злость и сомнение.

Царю Эпира Неоптолему этой весной исполнилось семнадцать лет. Он давно уже вырос и был сложен, как взрослый мужчина, а громадный рост (все, кто помнил Ахилла, считали, что сын вот-вот его догонит), ширина плеч и груди, мощь литых мускулов, — все это делало его внешне еще взрослее, и он, ставший царем без малого в тринадцать лет, давно уже не казался мальчиком. Но лицо его выдавало — тонкое, беспокойное, почти нежное, оно было еще совсем юным. Покрывавший его золотистый загар лишь еще больше подчеркивал свежесть и упругость кожи, мягкие линии щек, полудетскую пухлость губ. Только глаза были уже совсем взрослыми: карие, глубокие, укрытые тенью густых, как у Ахилла, ресниц, они прятали какую-то боль, постоянную и сильную.

Еще некоторое время Неоптолем смотрел на три чужих корабля в своей гавани. Он знал, кто приплыл на них, только что он виделся с этими гостями и ждал их к вечеру в своем дворце.

Юноша развернул коня. Он поскакал сперва вдоль берега, затем свернул и выехал на дорогу, проложенную между пологим скатом холма, засаженного виноградом, и долиной, с растущей на ней масличной рощей. За рощей начинались сады и светлели хижины селян. Затем дорога пошла вверх, взбираясь на склон другого холма. Там, карабкаясь по уступам, лепились домишки рыбаков и торговцев, жителей нижнего города, а на вершине темнела невысокая городская стена, которую сейчас по приказу царя надстраивали и укрепляли.

Проехав ворота и ответив взмахом руки на приветственные крики стражи, базилевс миновал неширокую улицу, вытянувшуюся меж одноэтажных домиков, и оказался перед своим дворцом. Построенный более двухсот лет назад, он сильно отличался от дворцов микенских, спартанских и афинских царей, не походил он и на скромный дом Пелея, фтийского царя, в котором Неоптолем жил до тринадцати лет, до того, как его увезли к берегам Трои. Дворец царя Эпира был двухэтажный, достаточно простой по расположению коридоров и комнат, у него не было крыльев и пристроек — он был просто прямоугольным. Зато в центре высилась квадратная башня, поднимавшаяся над землею на восемьдесят локтей, построенная, как говорили, еще до самого дворца и служившая для обзора окрестностей. В ней можно было, в случае надобности, и выдержать долгую осаду, она была прочна и неприступна снаружи, а проложенные в стенах лестницы вели в глубокие подвалы, где в прежние времена хранились запасы воды и пищи, там, как говорили Неоптолему здешние старики, имелись и тайные подземные ходы, но теперь они, верно, уже обвалились и никуда не вели…

Юноша бросил поводья подскочившему рабу и взбежал по широкой лестнице на большую террасу. Там, среди проросших между плитами известняка кустов жасмина, другой раб, плотный мужчина лет сорока, играл в догонялки с мальчиком. Мальчик, красивый семилетний крепыш, рослый и крупный для своих лет, был абрикосово-смуглым, черноволосым и кудрявым. Он был одет в короткую белую тунику с золотистым орнаментом по подолу и в простые кожаные сандалии, густую массу волос подхватывал ремешок. Мальчик, весело визжа, носился по террасе, ловко увертываясь от догонявшего его слуги, вдруг останавливался; подпуская того почти вплотную, и вновь срывался с места, забавляясь досадой своего преследователя и его громким пыхтением.

Увидав поднявшегося на террасу царя, оба остановились. Раб согнулся в низком поклоне, а что до мальчика, то он просто замер на том месте, где встал, напряженно и настороженно глядя на Неоптолема.

— Здравствуй, Астианакс, — сказал юный базилевс, подходя к ребенку.

— Здравствуй, царь, — ответил мальчик.

— Мама во дворце? — спросил Неоптолем.

Губы ребенка чуть дрогнули, в темных глазах вспыхнул и погас огонь.

— Ее нет. Они с Эфрой пошли на озеро — купаться.

— Одни пошли? — Неоптолем нахмурился. — Я же запретил. Это небезопасно.

— Они пошли не одни, — голос Астианакса звучал спокойно, почти лениво. — С ними Тарк.

— Это уже лучше. А Феникса ты не видел?

— Нет.

— Он во дворце, мой господин, — проговорил раб, подходя ближе и снова кланяясь. — И он искал тебя.

— Ступай, Гилл, и скажи ему, что я скоро буду.

— Ты пойдешь туда, где мама купается? — проговорил, чуть возвысив голос, Астианакс. — Она не любит этого.

Последние слова прозвучали почти надменно, и Неоптолем вспыхнул. Краска выступила на его лице, глаза яростно блеснули. Но он сделал над собою усилие и сдержался.

— Что поделаешь… Я тоже не люблю, когда она уходит, не спросив у меня разрешения!

И, сбежав с террасы, юноша вновь вскочил в седло.

Но едва он доехал до угла дворцовой стены, как дорогу ему заступила высокая фигура, и жилистая рука бесстрашно перехватила повод коня, уже перешедшего на резвый галоп.

— Постой, Неоптолем!

Юноша резко натянул поводья.

— Ты с ума сошел, Феникс! Я мог тебя затоптать!

— И быть может, хорошо бы сделал, царь! Это лучше, чем мне увидеть на старости лет, как ты себя погубишь… Это не я, это ты сходишь с ума!

Старому другу царя Пелея и былому воспитателю Ахилла Фениксу было уже под восемьдесят. Но для своих лет он был удивительно крепок и еще тверд в ногах, настолько тверд, что брал свой посох только для дальних прогулок, а по дворцу ходил без него, все так же прямо держась и так же высоко поднимая голову. Он воспитывал и учил Неоптолема при жизни Пелея и после его смерти, и ему юный царь был обязан тем, что рано научился читать и писать, узнал кое-что из истории, легко и красиво говорил, отлично знал счет и разбирался в законах. Правда, Феникс был уже слишком стар, чтобы обучать его воинскому искусству. С семи лет военным наставником Неоптолема был могучий Пандион, воин, лишь чудом избежавший участия в первом Троянском походе: когда отплывали корабли Ахилла, он лежал со сломанной ногой, а после Пелей уже не отпустил его, желая оставить при себе и при внуке. Лишь спустя двенадцать лет Пандион отправился к троянским берегам с Неоптолемом и, вместе с ним, вскоре вернулся.

— Мне нужно, чтобы ты сошел с седла и поговорил со мной — совсем немного, царь! — сказал Феникс. — Я не ездил с тобой в гавань встречать Менелая, но я отлично знаю, для чего он приехал. Некоторые из его воинов уже прибыли во дворец.

— Без моего ведома?! — лицо Неоптолема залилось краской, он соскочил с седла и в ярости сжал кулаки. — Как он посмел…

Старик поднял руку.

— Успокойся. Они только привезли некоторые вещи, которые могут понадобиться твоим гостям, и уехали обратно. Их здесь нет. Все прибудут завтра, как и было условлено, а переночуют на кораблях, поджидая два других корабля, с которыми должна прибыть царевна.

— Чтоб ее вороны заклевали! — в гневе Неоптолем уже не желал сдерживаться. — Чего они хотят от меня, а?! Я год назад все сказал им: и ей, и царю Менелаю! И чего от меня хочешь ты, Феникс? Неужели ты тоже будешь убеждать меня жениться на этой… этой…

В ярости Неоптолем, как никогда, походил на Ахилла, и тогда его все боялись. Он вырос в отца, исполином и богатырем, хотя (и это все видели) так и не достиг той чудовищной силы, которая столь резко отличала Ахилла от всех остальных людей. Неоптолем был в несколько раз сильнее самого могучего из своих воинов, но эта сила все же поддавалась измерению и не вызывала того потрясения и ужаса, как непомерная, не соизмеримая ни с чем мощь его отца. У юноши бывали те же приступы дикого гнева, и так же, как у Ахилла, они обычно быстро гасли, однако он не так их пугался и редко мог до конца разобраться в их причинах. При этом (что замечали лишь самые близкие к нему люди) он был мягче и застенчивее отца и старался скрыть эту природную застенчивость нарочитой грубостью и резкостью, каких в Ахилле никогда не было.

Феникс хорошо знал юношу и понимал, что если не унять сразу вспышку его гнева, он уже ничего слушать не станет. Поэтому он ласково, но твердо взял базилевса за локоть и настойчиво заглянул ему в лицо.

— Что с тобой? — воскликнул он с упреком. — На кого ты сердишься? На Гермиону? И за что? Ты говоришь о ней с таким презрением, будто она совершила что-то дурное! Она всего-то посмела тебя полюбить… И она не виновата в том, что твой разум помрачен дикой, ничем не оправданной страстью к полупомешанной рабыне!

Старик тут же понял, что в волнении заговорил слишком резко, что последних слов не следовало произносить. Но было поздно. Юноша вновь залился краской, и на этот раз в его глазах появилось уже настоящее бешенство.

— Не смей ее так называть! — не сказал, а выдохнул он, вырывая свою руку из руки учителя и делая движение, чтобы вновь вскочить на коня.

— Но разве я сказал о ней что-то обидное? — взмахнул руками Феникс. — Разве она не рабыня в твоем доме? Разве она не твоя боевая добыча? Разве ее разум не померк от перенесенных бед и несчастий, коль скоро она, видя свое положение ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→