Артем Луниш

Близнецы

За окном, за тонким податливым стеклом широко дышала ночь. Шел дождь. Ночной весенний дождь — редкое дело. С другой стороны, в Петербурге дожди никогда не считались редкостью. А если учитывать глобальное потепление…  Дождей будет еще больше. Ну и слава богу.

Артем перевернулся набок, подпер локтем щеку (когда-нибудь моя физиономия окончательно утратит симметрию, — мельком подумалось ему) и снова уставился в книгу.

Было три часа ночи, Артем валялся на кровати и читал. Собственно, то же самое он делал и весь день. Как ни крути, у безработицы есть свои плюсы.

Уволился он неделю назад и, пожалуй, сам не мог сказать — зачем. Хотя нет, в глубине души он знал причину, но думать об этом не хотелось. Уволился и уволился — черт с ним. Что было — то прошло.

Иллюзорное желтое электричество заливало старые, пергаментные обои тесных стен, разномастную мебель, объединенную только общим преклонным возрастом, тускло блестевшие карманные издания Камю и Бердяева (последний был основательно припорошен пылью), аляповатые толстенные тома фэнтези, золотисто-коричневого Достоевского, Борхеса в неизменной траурной обложке. И почему Борхеса всегда издают в черном? Очевидно потому, что Борхес умер. Других причин вроде бы нет.

Артем тихо улыбнулся. У него было довольно своеобразное чувство юмора, настолько своеобразное, что его следовало бы считать не чувством юмора, а каким-то другим.

За окном струилась вода, колыхались под ударами капель листья тополей, а комната была залита фантомным электрическим светом — такой свет иногда можно увидеть во сне, и еще, наверное, именно из него сотканы миражи пустынь.

Артем потянулся, отложил книгу и с сомнением взглянул на мокрое стекло. Потом перевел взгляд на зеркало. Оно было треснуто — когда-то, в пьяном экстатическом безумии, он развлекался тем, что швырял в него бутылки, наблюдая, как они несутся прямо в его лицо, как коричневые осколки осыпаются по его щекам. Было весело и страшновато — как на американских горках.

Сейчас трещина в зеркале пришлась так, что продолжала линию его рта. Превращала его обычную полуулыбку в глумливый оскал. Артем отвернулся. К черту. По ночам следует занавешивать зеркала или оборачивать их к стене. Впрочем…  Нет, лучше все-таки занавешивать.

Он открыл шкаф (дверь привычно поплыла куда-то вниз, Артем столь же привычно ее подхватил и водворил на полагающееся место), вытянул оттуда джинсы, кенгурушку и футболку.

Поколебался между кожанкой и тренчем, в конце концов вышел как есть.

Свет в подъезде не горел. Вернее, горел только на его площадке и еще где-то выше, через несколько этажей. Было сыро, свежо и темно, отчетливо слышался неумолчный шелест. Артем любил дожди.

Он уже спускался во влажную темноту, как вдруг ему послышался негромкий стон и тут же испуганный шепот: «Тише! Тише, пожалу…» — не договорив, голос умолк.

Артем стоял, прислушиваясь — ноги уже в темноте, на невидимых избитых ступенях, а тело еще в относительном благополучии света.

Ничего больше он не услышал, но развернулся и пошел наверх — на голос.

Голос был детский. И стон, стон тоже был детский. Может быть, это и галлюцинация. Но проверить стоило.

Иногда, какой-то магией преодолевая домофон и кодовую дверь, в подъезд пробирались подростки-наркоманы. Из самых несчастных, которым негде было больше уколоться или нюхнуть.

Если там валяется ребенок в передозе или, наоборот, в абстиненции, нужно вызвать скорую. Если у них все нормально…  Пойду своей дорогой, кому они мешают? И не милицию же на них натравливать, в самом деле?

Так решил Артем, с некоторой опаской поднимаясь по ступеням. Ведь на самом-то деле он не знает, что там наверху. Как с этим котом Шредингера. То есть там могут быть дети или…  или мертвые дети, ха-ха.

— Там есть кто-нибудь? Я ничего вам не сделаю. Я просто хочу узнать, все ли в порядке.

Тишина. Артем окончательно успокоился и про себя решил, что, для очистки совести, дойдет до освещенной площадки и, если никого не увидит, уйдет обратно.

Дошел.

На подоконнике, на фоне черного, постоянно оплывающего из-за струй стекла сидели двое.

Мальчик и девочка. Очень худенькие, очень бледные в коробке этих голубых масляных стен, под прямым ярким светом и с ночью за спиной.

Девочка поддерживала мальчика, который полусидел в безвольной позе, уронив голову на грудь.

Черт, сколько им лет? Девять, десять, двенадцать? Слишком давно не видел детей. Но они не наркоманы. Кажется.

— Что? Что случилось? — Артем все так же стоял, не поднимаясь к ним, словно ему было нужно…  нет, не разрешение, но хотя бы какая-то реакция безмолвной девочки с неподвижным взглядом.

Мальчик хрипло кашлянул — так иногда кашляют пожилые коты — и медленно поднял голову.

Близнецы! — успел подумать Артем, через ступеньку взбегая наверх, — ну надо же.

Кажется, девочка наконец заговорила, но Артему было не до того. Он надеялся, что ему показалось, хотя и сам не очень верил. Когда мальчик на мгновение поднял голову, он увидел, что у ребенка прострелена щека. Как будто кто-то заставил его широко открыть рот, а потом приставил дуло к натянутой коже и выстрелил.

Блядь. Блядь. Так и есть. Две симметричных запекшиеся дыры, как румянец у больного чумой. Господи, как пуля должна была обжечь слизистую рта!

Артем, одной рукой поддерживая мальчишку, второй неловко копался в карманах. Мобильник, черт, где он? Ключи, смятые купюры, зажигалка, пусто, ключи, смятые купюры, зажигалка, пусто. Не взял.

— Стой здесь, я сейчас спущусь за телефоном и позвоню в скорую, — обернулся он к девочке.

Та смотрела напряженно, но как-то бессмысленно, будто постоянно прислушиваясь к чему-то внутри. Растрепанная прядь темных волос, выбившаяся на щеку, мелко и ровно дрожала. О господи.

— Что с тобой? Тоже ранена?

Какую-то секунду она молчала, и Артем уже собрался бежать вниз, когда она заговорила.

— Нет. Пожалуйста, не надо скорую. Помогите нам. Или мы просто уйдем, — голос был размеренный, как у человека под гипнозом или у испытывающего сильную боль. Только это заставило Артема ответить на высказанный бред.

— Я не врач. Я не могу вам помочь. Скорая… — ,не закончив, он пошел вниз по лестнице.

Услышал сзади шорох. Эта несчастная дура встала и пыталась поднять мальчишку.

Неужели он сам был таким же тупым в детстве? Не верится.

— Нельзя в скорую! Они сразу позвонят, скажут. Они всегда говорят, — испуганно крикнула девочка.

Артем на секунду остановился и, увидев это, она быстро продолжила, — мы не сбежали из детского дома, мы не сбежали от родителей! Я потом скажу! Пожалуйста, не вызывайте скорую, нельзя, они узнают.

Артем остановился. Выругался. Что он знает? У ребенка прострелена щека. Прострелена. Он не избит, не ранен ножом. В него стреляли. Тут вам не Америка, огнестрелы есть далеко не у всех. Да, может…  Может, этим детям и правда нельзя в скорую.

Артем выругался еще раз. Зачем я ввязался? Что теперь делать? Раненый ребенок…  И девчонка просто не понимает. Может, в скорую им и нельзя, но и совсем без врача тоже нельзя. Раненый ребенок. В моей квартире. Зачем я только ввязался в это?

— Хорошо, — злобно сказал он, устало поднимаясь обратно и чувствуя, что его обманули, причем нелепо и глупо, — хорошо. Давай его сюда.

Слова ничего не значили, он сам, охнув — ведь он никогда не был силачом, да ему и не нужно никогда было — взял мальчика на руки и, тяжело покачиваясь, осторожно пошел вниз. Дай бог сейчас еще не сверзиться обоим!

Девчонка только мешала, семеня рядом и держась за ногу брата.

— Не мельтеши! Иди где-нибудь…  сзади.

— Не могу. Я оттягиваю его боль.

Артему захотелось ее ударить.

Так, неуклюже и медленно, они спустились через темные пролеты. Артем очень боялся упасть вместе с мальчиком. И еще очень боялся встретить каких-нибудь поздних соседей.

Шелестел дождь. Послышался дружный смех где-то на улице. Толстые потеки коричневой краски на его двери блестели под лампочкой.

— Вынь ключи из кармана. Из заднего! Два поворота. Да отпусти ты эту чертову ногу.

Она неожиданно отпустила. Тело у него в руках ощутимо дрогнуло. Чушь. Все чушь.

Пинком распахнув дверь, он вошел в квартиру. Прихожая была резко расчеркнута мутноватой, пыльной тьмой и яркой полосой света из кухни. Руки у него подгибались, падали вместе с лежащим на них телом, как обессилевшие детали машины с кончившимся топливом.

Кое-как, тяжело и неровно дыша, чуть не крича от ломающей боли в мышцах, он прошел в комнату и уложил тело на кровать.

Надо было заниматься спортом. Не надо было курить, а вот ходить на физкультуру стоило.

Он сидел, на полу, привалившись к кровати, а мальчик лежал на скомканных простынях. Лампочка била прямо ему в глаза, но он их не закрывал.

Что теперь делать? Что теперь делать? Черт, на обж тоже надо было ходить.

— Большое спасибо, — тихо сказала девочка. Артем повернулся. Стоит в дверном проеме, немного похожая на отражение в зеркале, и совершенно непонятно, как долго она здесь. То ли шла прямо за ним, то ли только сейчас появилась.

— Пока что не за что. Иди, закрой дверь.

— Я уже закрыла, — смотрела она только на брата, и Артем почувствовал одновременно неловкость и раздражение.

— Молодец. Иди на кухню и…  Нет, лучше посиди с ним. Я сейчас попытаюсь узнать, что можно сделать.

Артем сел за компьютер и, чувствуя себя на редкость глупо, вбил в поиск: «Первая помощь при огнестрельных ранениях».

Спохватившись, закрыл браузер и запустил tor. Вдруг их и правда ищут? Тогда такие запросы наверняка фиксируются.

Черт, как быстро я купился. Как быстро прин ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→