Роже Гренье

Нормандия

В сценариях Мадам Бовари… Не прерывайте меня, слово «сценарий» принадлежит самому Флоберу. Не надо думать, что оно вошло в язык со времен изобретения кино, оно зафиксировано уже в 1764 году. Итак, в сценариях Мадам Бовари, которые хранятся в Муниципальной библиотеке Руана под шифром G G 9, — их может прочитать всякий, кому придет охота, благодаря изданию Жана Поммье и Габриеля Лё-лё у Жозе Корти, а также сборнику клуба Благовоспитанного человека — аббата, пришедшего за своим зонтиком в гостиницу «Золотого льва», зовут Гренье. В романе он станет Бурнизьеном. Литературные персонажи по фамилии Гренье могли бы пасть и ниже: у того же Флобера, у Фолкнера. (Я уже не говорю о печальном горемыке, фигурирующем в одном из самых слабых романов Бальзака, о Шарле Гренье, по прозвищу «Цветущий Дрок», дезертировавшем из шестьдесят девятой полубригады и присоединившемся к банде, которая напала на Западный почтовый дилижанс, — его казнили в 1809 году.)

«Все персонажи этой книги — чистый вымысел, и Йонвиль-лʼАббе на самом деле не существует, как, впрочем, и Риёльипр.», — отвечает Флобер одному из читателей, который вмешивается не в свои дела. Нам, однако, известны главные действующие лица газетной хроники, ставшей для него исходной точкой: Дельфина Деламар и ее муж Эжен, чиновник санитарной службы, преждевременно почившие в Ри, одной из деревушек Приморской Сены.

Совершенно случайно, путешествуя по Нормандии, я оказался в Ри. Проезжая по той самой улице, дома которой ничуть не изменились со времен Флобера, даже не успев еще въехать в деревню, я уже заволновался. Было бы от чего, кажется, и в то же самое время я говорил себе, что не зря. Незадолго до этого я посетил Вифлеем и Гроб Господень и остался в совершенном равнодушии. Места рождения и смерти личности, избранной нашей цивилизацией в качестве бога, значили для меня гораздо меньше, чем обстановка, в которой старик Флобер развернул действие своего романа. Тем не менее Дельфина Деламар, урожденная Кутюрье, — не одно и тоже, что Эмма Бовари. Флоберу, видно, мало что было о ней известно, ровно столько, сколько газеты, да жители Руана могли сообщить в связи с ее самоубийством, если только допустить, что именно самоубийство имело место, а это не было подтверждено никаким официальным документом или материальным доказательством. Дабы создать образ своей героини, он использовал немало прототипов, начиная с того, что мог обнаружить в себе самом. Но не в этом дело. Без сомнения, в Ри витал легкий призрак той, что была немного похожа на Эмму. Такова подчас сила книжного слова. Да и сама Эмма Боьари не стала бы известной всем женщиной, если бы не читала так много. В сценариях, раз уж я заикнулся о них, она завещает, чтобы ее похоронили в бархате, а волосы распустили поверх савана. Об этом она вычитала в какой-то книге.

Не исключено, что и сегодня нелегко быть молодой женщиной в деревушке Ри.

Тереза Югон родилась и провела свою юность в Исси-ле-Мулино, неподалеку от приюта для престарелых, который некогда называли «Домашний уют». Мать ее умерла, когда ей было двенадцать лет. Отец, работавший на теплоцентрали, женился вторично. Девочка хлебнула одиночества: кроме как на мечту опереться было не на что. Ей бы хотелось стать музыкантшей, но это было утопией. Она никогда не занималась сольфеджио, ни разу не дотронулась до инструмента. На площади Корантен-Сельтон в Исси она вглядывалась в конец улицы, откуда начинался парк Выставок, а за ним — Париж. Если идти прямо, не сворачивая, то вы упирались в Версальские ворота, где брала начало длинная улица Вожирар, которая приводила вас в Латинский квартал — вотчину студентов, художников… Читала она много, все подряд: классиков, авторов, печатавшихся в Апострофе, а также Барбару Картланд и ее подражателей. Отец отнюдь не купался в золоте, — ему нужны были деньги для новой семьи. Он не позволил ей учиться достаточно долго. Она поступила в банк «Креди Агриколь», пройдя по конкурсу.

По случаю Рождества руководство банка организовало небольшую поездку на одну из скромных спортивных баз в Савойе — по фантастической цене. Поощряемая коллегами Тереза поддалась искушению, и вот впервые в жизни она увидела Альпы. Впервые в жизни встала на лыжи. Но отнюдь не будучи спортсменкой, она по неопытности упала вперед и вывихнула себе левое плечо. Ничего страшного. Врач, вправив сустав, прописал ей серию сеансов лечебной гимнастики.

Так она познакомилась с Рене Байёлем. Это был высокий неразговорчивый и спокойный малый. Ему было около тридцати, и он работал в кабинете лечебной гимнастики и массажа, недалеко от Ванвских ворот. Толстыми пальцами он осторожно массировал травмированное плечо. Затем, также осторожно, встав за спиной больной, брал ее руку в свою и заставлял делать медленные вращательные движения, чтобы восстановить подвижность сустава. Временами Тереза слегка вскрикивала от боли. Рене Байёль извинялся:

— Простите, я поторопился.

Случалось, что она не могла сдержать слез от боли. Ругала себя за это — слишком уж была невеселой по натуре, вечно готовой расхныкаться. А от того, что она знала за собой эту склонность, становилась еще печальнее. Она чувствовала, что вот-вот разревется всерьез как раз тогда, когда ее тусклая жизнь начинала принимать более приятный оборот. Дело в том, что, как ей казалось, движения лечебной гимнастики были своего рода языком, а пальцы, руки заменяли слова. У этого детины они красноречивее слов выражали восхищение, нежность, может, любовь, и уж конечно желание.

Когда он приходил за ней в зал ожидания, где ей никак не удавалось сосредоточиться и почитать журналы, он даже не разжимал губ, чтобы поздороваться, а всего лишь робко кивал головой. Она вскакивала, словно от неожиданности. А затем послушно следовала за ним. Пока в углу кабинета она снимала жакет и блузку — не без гримасы боли, — он не смотрел на нее, перебирал бумаги, что-то записывал в блокнот. Затем, когда она подходила и вставала рядом с ним в бюстгальтере, он поднимал наконец глаза и говорил, как всегда:

— Посмотрим, как плечо.

И только тогда лишь, когда его сильная рука прикасалась к ней и начинала массировать мускулы, сухожилия, она наконец узнавала его.

В конце одного из таких, довольно болезненных, сеансов массажа, когда она правой рукой растирала больное место, он положил свою руку на ее и кончиками пальцев стал нежно ласкать плечо, шею. Пальцы опустились вдоль бретельки, обхватили грудь. Она не сопротивлялась, он же смущенно пробормотал, что ей не следовало думать, будто он всегда так ведет себя с клиентками. Он даже не смотрит на них. Они для него все равно, что детали машин, которые по долгу службы надо ремонтировать. Но она совсем другое дело, она ему нравится.

Молодые люди решили пожениться, тем более что Рене надумал открыть собственный кабинет. Нелегко было отделить у него любовь от планов более общего порядка. Вот уже некоторое время, как он наводил справки, искал, где можно было бы открыть этот кабинет так, чтобы не столкнуться с большой конкуренцией. Наконец он остановился на небольшом городке к северо-востоку от Руана, где-то между Нормандией и Пикардией. До тех пор там не работал еще ни один специалист по лечебной гимнастике, а вокруг было много деревень, откуда можно заполучить клиентуру.

— Да и Париж недалеко. Мы часто будем туда наезжать. Руан — в двух шагах. Город большой, с кинотеатрами. Я не против того, чтобы пожить в деревне. Это и здоровее. Ты не согласна со мной?

Тереза не смела возражать. Рене продолжал:

— Поедем на море. В Дьепп, Этрета.

Наконец он сказал, как называлось местечко, где он намеревался обосноваться:

— Ри.

— Какое странное название! — сказала Тереза. — А кроме названия, там есть еще что-нибудь примечательное?

— Ничего. Сама увидишь.

И пока они не приехали, она не поняла, что муж ее не предупредил. Туристские плакаты вдоль дороги извещали, что Ри — край Мадам Бовари. Она не удержалась от восклицания, спросила, почему он ничего ей не сказал.

— Не знаю, — ответил Рене.

— Но ведь ты читал «Мадам Бовари»? Все читали «Мадам Бовари».

— Да, это истории о женщине.

— Ты чуть было не сказал: история о бабенке.

— Начнем с того, что значит «край Мадам Бовари»?

— Это значит, что деревня, вероятно, послужила Флоберу моделью. А может, там проживала Мадам Бовари. Я не знаю. Надо спросить. Да, Эмма Бовари, вполне может быть, жила в Ри, как мы теперь. Я ведь тебя знаю. Ты уже все решил.

И действительно, Рене Байёль открыл в Ри кабинет. Тереза добилась того, что ее перевели в местное отделение «Креди Агриколь». Благодаря служебному положению молодой женщины они получили льготный кредит и смогли купить небольшой двухэтажный домик на краю деревни, неподалеку от реки, где дорога шла в гору.

Каждое утро, отправляясь в банк, она проходила мимо любопытного музея, в котором маленькие заводные игрушки иллюстрировали основные главы романа Флобера. Были там класс, куда поступил новичок Шарль Бовари, визит к папаше Руо, свадьба, бал, областная сельскохозяйственная выставка, злополучная операция искривленной ступни, фиакр, откуда высовывалась дамская ручка. Сцену адюльтера изображала куколка, сидевшая на краю огромной кровати с балдахином. Куколка поворачивалась, чтобы взглянуть на Леона, стоявшего в комнате. Во время этого движении платье и расстегнутый корсет открывались, обнажая розовые груди. Наконец была представлена сцена, когда в сопровождении юного Жюстена Эмма проникает в кладовую с ядами и проглатывает смертельную дозу белого порошка. Затем конец: закоченевшая Эмма, разметавшиеся на белизне подушек волосы. Шарль, плачущий у ее изголовья, аббат Бурнизьен (экс-Гренье) и Оме, рухнувшие на стулья. В последней картине маленькая Берта находит отца, Шарля Бовари, умершим на скамье в беседке. Трудно было бы изобр ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→