Карл Великий

Анна Ветлугина

Карл Великий

(Небесный град Карла Великого)

Автор выражает глубокую признательность

Дмитрию Володихину, Светлане Кузнецовой

и Петрану Лелюку.

Пелена мороси, нечастой в предместьях Рима, поредела и иссякла. Вышло солнце, ярко раскрасив всё вокруг. Серыми остались только хламиды монахов, что гатились в хвосте процессии. Все остальные выглядели нарядно — даже стражники, охранявшие принцесс. Сами принцессы болтали между собой без умолку, будто совсем не утомились от многодневного путешествия. Хотя они уже, наверное, привыкли — за столько-то лет участия в отцовских походах. Король никуда не ездил без детей, огромного количества домочадцев и прочего люда, порой весьма сомнительного. Вокруг Его Величества вечно крутились какие-то иностранные книжники, поэты, тайно волочащиеся за принцессами, и прочие прихлебатели.

...Начинало припекать. И это в конце ноября! Что же здесь творится летом? В прошлый раз мы были в Риме ранней весной, на Великий пост, и тоже не страдали от холода.

Болтовня принцесс поутихла — видимо, их сморило. Только стражники вяло перешучивались.

Дорога пошла в гору, открывая для моего обозрения начало процессии. Среди всадников выделялась статная фигура в сине-зелёном плаще. Король наш весьма высокого роста, и в умении выглядеть значительно ему нет равных. Я помню, как много лет назад, когда саксы, устроив резню в одном из монастырей, скрылись в лесах, он приехал их замирять. Начались затяжные дожди, и многие лесные пути превратились в трясину. Королевские отряды завязли в этой непроходимой грязи, воинов начало лихорадить, и боевой дух уже еле тлел. Все понимали, что покорить саксов невозможно — они вечно будут клясться в верности, а потом учинят очередное вероломство, и — поминай, как звали!

Король тогда ничего не стал говорить. Просто осенил себя крестным знамением и решительно направил коня в лес. И все как один вскочили и последовали его примеру, даже раненые и страдающие от лихорадки. Тогда я впервые поверил, что королевская власть освящена небесами. Мне ведь приходилось слышать командные голоса. А тут не было ощущения, что тобой командуют — только восторг служения и какой-то особенный, ни с чем не сравнимый подъём.

...Мелькнула зелёная пирамидка на тонкой ножке — юный ливанский кедр, невесть как выросший у дороги. Скоро покажутся серые стены и ворота Вечного города. Колея пошла книзу, отчего стало видно гораздо дальше, и там, вдали, я разглядел толпу, преградившую дорогу.

Это меня встревожило. Как известно, король Карл следует в Рим, дабы посетить могилу апостола Петра, к которому относился с особой трепетностью. Но многие догадывались, что на самом деле он едет защитить папу Льва, обвинённого в страшных грехах. Да не просто защитить, а навести порядок в непростом деле церковного управления. Вряд ли такое развитие событий устраивает всех в Риме. Может случиться некрасивая история, особенно если учесть, что королевский отряд немногочислен.

Толпа не двигалась. Мы подъехали ближе и услышали странные звуки — будто вздыхало какое-то огромное существо. Пока я размышлял, кто бы мог так вздыхать, наша процессия ещё немного приблизилась. Стало слышно, что это не вздохи, а короткие возгласы, пропетые хором. Пелась литания к Деве Марии, но не очень сильный голос предстоятеля заглушался ветром, и слышались только о гнёты толпы: «молись о нас».

Рядом со мной трусил на рыжей кобылке низкорослый королевский биограф Эйнхард. Услышав литанию, он нахмурился и начал оглядываться, будто что-то потерял. Вдруг весь просиял и повернулся ко мне. Я не особо этому обрадовался, уж больно меня раздражала его манера говорить — с пришепётыванием. К тому же он постоянно и нудно извиняется за свою латынь, которая на самом деле превосходна. Эта назойливая привычка сильно угнетает тех, кто говорит на латыни и вправду скверно. Я вовсе не отношусь к последним, но тоже чувствую себя полным болваном, когда слышу его витиеватые сожаления по поводу собственной необразованности.

Сейчас Эйнхард был слишком взволнован, чтобы занудствовать:

   — Друг мой, Афонсо, но ведь это же двенадцатый?! Двенадцатый, точно!

Эйнхард не собирался уязвить меня, но раздражение моё усилилось. Мы ведь с ним оба — учёные книжники. Причём я даже знаю наизусть Писание, вот только соображаю не так быстро, как этот выскочка.

   — Что ты имеешь в виду под словом «двенадцатый»? — спросил я как можно спокойнее.

   — Я хотел сказать, что мы подъезжаем только к двенадцатому придорожному камню. До Рима ещё не так близко!

«Ну и к чему такие волнения? — подумал я. — Утомился, что ли, больше всех? Или по римским красоткам соскучился?»

Вслух я произнёс:

   — Любезный Нардул! (это было прозвище Эйнхарда). Если Господу будет угодно, мы достигнем Рима в срок, можешь не сомневаться.

   — Афонсо, я имел в виду совсем другое. Посмотри на толпу. Видишь на голове вон того священника камауро? Значит, это папа Лев! Ему удалось бежать из тюрьмы? Или, может, выбрали другого папу? А ты слышишь, что они ноют теперь?

«...увенчанный Богом, великий и миротворящий» — донеслось до меня. Я оглянулся на Эйнхарда. Глаза маленького человечка горели от возбуждения. Он продолжал:

   — Они славят нашего короля. И в этой толпе ни одного простолюдина! Смотри, как они одеты — сплошь священники и патриции. Понтифик никогда не выходит навстречу королю. Такой чести удостаивался только император Константин сто лет назад. И то — папа вышел встречать его всего лишь к шестому придорожному камню! А здесь двенадцатый! Что же это всё значит?

Хороший вопрос. Мне тоже хотелось знать, что это значит. Одно было понятно наверняка — мощь нашего короля опять возросла. Как всегда — вопреки надеждам недругов и даже ожиданиям союзников. Я вдруг подумал: хорошо, что моей матери уже нет в живых. Ей бы не понравилась моя служба при королевском дворе, она представляла её себе совсем не так. Мне представился тот далёкий вечер, когда я узнал — мне суждено стать приближённым короля. Вернее, я должен добиться этого любой ценой.

Процессия встала. Его Величество начал выслушивать речи богатых римских граждан. А я погрузился в воспоминания...

Часть первая

Источники Ахена

Глава 1

Этот солнечный вечер был первым после затяжных дождей. Над ржаным полем поднимался пар. Стаи ласточек дерзко стригли ясное небо от леса до королевского палаццо. Мы, мальчишки, носились с палками по краю ржи, играя в аквитанское сражение. Мы жили далеко от Аквитании — в замке Ингельхайм близ Майнца, но наш король Пипин постоянно воевал с Вайфарием, герцогом Аквитанским.

Толстая кухарка бежала к нам через поле. Я сразу понял: что-то случилось, но надеялся — ко мне это не имеет отношения.

   — Афонсо! — крикнула она. — К отцу, быстрее! — и, задыхаясь, поплелась к палаццо. Я обогнал её и со всех ног припустил домой.

Отец лежал с закрытыми глазами — он болел уже второй месяц. Рядом с ним желтели два свитка. Странно. Он, конечно, переписчик. Но свитки на кровати? Это ведь большая ценность, не дай бог, попортятся. Мать прервала мои размышления, шепнув:

   — Он хочет сказать тебе что-то. Подойди.

Она осторожно коснулась руки отца. Тот приоткрыл глаза и медленно разлепил сухие губы:

   — Афонсо...

   — Я здесь, отец.

   — Афонсо... Ты должен...подружиться...приобрести расположение старшего принца...Карла.

Я испугался, хоть и не подал виду. Приобрести расположение принца мне, мальчишке, хоть и из рода переписчиков, давно живших при королевском дворе! Как это возможно?

Что распоряжение отца можно не выполнить — мне и в голову не пришло. Поэтому я попытался облегчить себе задачу:

   — Отец... А если это... расположение сделать с младшим, с Карломаном? Мы ж с ним хоть по возрасту почти...

Фразу я не договорил, почувствовав крепкий подзатыльник. На мать, стоящую сзади, даже не стал оглядываться. И так понятно за что. Разве можно перечить отцу?

Так я и запомнил судьбоносный момент своей жизни: сияющий летний закат, резкие вскрики ласточек и лёгкий гул в ушах от смачного подзатыльника.

* * *

Той же ночью отец умер. Мать боялась, что для нас наступят чёрные дни, но король Пипин, пребывая в благочестивом настроении с тех самых пор, как папа Стефан произвёл его из майордомов в короли, не оставил бедную вдову своей заботой. Он повелел давать ей по сто денариев на Рождество и Пасху и по двенадцать денариев ежемесячно. К тому же, узнав о её таланте вышивальщицы, стал лично заказывать ей вышивки для своей царственной супруги, королевы Бертрады.

Мы с матушкой, как и все вокруг, часто ходили в церковь. Однажды я взял с собой майского жука, пойманного накануне. Во время службы он уполз под скамью. Мать стояла на коленях, низко опустив голову. Я полез за жуком и, лёжа на полу, увидел выражение её лица — оно было совсем не набожное, а почти брезгливое. Мне стало не по себе. Я забыл про жука и вернулся на своё место. Дома спросил её: о чём она думала сегодня и церкви. Мать поджала губы. Помолчала немного и отмстила, что в церкви она думает только о Боге. Это прозвучало слишком натянуто. Я не поверил ей, но решил промолчать. Этим же днём я видел совсем близко принца Карла, ехавшего верхом в компании друзей. Они громко переговаривались и смеялись. Я знал — Карл с двенадцати лет участвует в настоящих войнах. И сейчас он вер ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→