Это было на Волге

Родион Сельванюк

Это было на Волге

Удивительное существо — человек, ежели ко всему прочему есть у него еще и рыбачья страсть. Гнездится она где-то на дне души человечьей, тлеет потихоньку, горит.

На работе, на отдыхе, дома — везде дает она о себе знать. Даже в суровые годы Великой Отечественной войны не раз вспоминали бойцы о родных речных просторах, о рыбалке. И, если вырывалась свободная минута, встречался приятель или незнакомый тебе человек на длинной солдатской дороге, — глядишь, уже вспыхивала и тянулась задушевная беседа. И какие только рыбьи нравы, повадки не припоминались в ней, какие только картины родной русской природы не проходили перед глазами!

А, может быть, в углу кармана выцветшей от пота и соли армейской гимнастерки приткнулся, зацепившись, «на случай», небольшой крючочек, снятый с мальчишеской удочки в одной из пройденных деревень или попросту выпрошенный у какой-нибудь осиротелой старухи.

Поглядит солдат на него, пощупает пальцем, скажет: «Востер бродяга», — и вспомнит свой родной край, свою речку с просторными заводями. Пахнёт на него родным ветерком, и крепче нальется ненавистью к врагу солдатское сердце.

Вот об этом я и хочу рассказать.

Стояли мы тогда километрах в ста двадцати от Саратова, в Вольске, передислоцировавшись из Сталинграда.

Чудный городок Вольск. Стоит он на высокой горе, а внизу — Волга, широкая, привольная. Вытянулась она серебристой лентой и несет медленно и плавно свои могучие воды сквозь зеленые луга и леса вниз к Сталинграду. А там неумолчно грохочут орудия и в шквальном огне горит земля. Внизу с горы — лестница чуть не до воды, не меньше чем в двести ступенек. Лезешь по ней, а сердце так и наколачивает. Под горой, на берегу, — рыбачья слободка. По ночам — тревоги. Налетают самолеты: баржи топят, бензобаки высматривают.

В один из последних дней сентября 1942 года, утром, как сейчас помню, разнес я газеты, побеседовал с бойцами и задержался в одной из палат, где лежали тяжелораненые. Много было тогда всякого рода вопросов, волновавших солдатскую душу.

Попрощался, стал уходить. Останавливает меня боец по фамилии Белов. Лицо у него почти серое, землистое, глаза запали. Ноги в гипсе выше колен и грудь забинтована — штыковое ранение.

— Далеко ли до Волги? — спрашивает и так тоскливо смотрит.

— Нет, — отвечаю, — с километр будет. А что?

Вздохнул он, глаза прикрыл. Молчит. А сосед с противоположной койки шепчет:

— Товарищ политрук, он кажинную ночь Волгой бредит, замучился. Костромич он из какого-то там Чернопенья.

Присел я на краешек койки. Постепенно разговорились. Голос у Белова был глухой, тихий.

— В нутре горит... Напоследок хоть бы на Волгу взглянуть, — языком губы слизывает, — видно, жар.

— Денька через три, — отвечаю я ему, — отправим баржей.

— Эх рыбки бы, ушицы... Может, и полегчало бы.

И такая человеческая тоска слышится в его голосе.

— Да где ты ее сейчас возьмешь? — говорит сосед. — Немец Волгу бомбит, одни бабы в домах остались, да и то старухи.

Ушел я из палаты с тревожным чувством. Хотелось чем-то помочь бойцу, что-то сделать. Я вышел на двор и присел на бревно, лежавшее возле сарая. Здесь и застал меня Иван Акимович Шульга, наш начальник ОВС. Воевали мы с ним на Центральном фронте, а затем попали работать в госпиталь. Хорошей души был человек, но упрям чертовски и с гонором... Сошлись мы с ним с первых же дней. И немалую тут роль, признаться, сыграла рыбачья страсть. Отлично знал он все московские водоемы, особенно восхищался Сенежским озером: «Рыбы там пропасть, сама, дурная, в лодку так и лезет». На рыболовные темы мог говорить часами. И где только, по его словам, не лавливал он рыбу! Словом, выходило, что был он не меньше чем «профессор рыбьих дел».

— Послушай Иван Акимович, — говорю я ему, — душа у тебя рыбачья, а в восьмой палате рыбак лежит, тяжелораненый, рыбы просит. Как бы ему достать?

— Что ж, — с апломбом отвечает Шульга, — в данных условиях это хоть и трудновато, но дело вполне возможное. Меня, скажу тебе по совести, давно тянет... Река рядом, рукой подать. А ловить-то я мастер, сам убедишься!

И уговорились мы вечерком выехать, чтобы вернуться утром. Удочки и лодку решили достать в слободе.

Через полчаса я уже стоял перед комиссаром госпиталя Прониным, невысоким плечистым человеком, на гимнастерке которого поблескивал потертой эмалью орден Боевого Красного Знамени, память гражданской войны.

— Так, так... Говоришь, «душу отвести»?

— Так точно, товарищ комиссар, хоть бы перед смертью, говорит, рыбки, ушицы... ведь рыбак!

— Ну это дудки, — негромко сказал комиссар, — умереть мы ему не дадим, а рыбы действительно неплохо бы достать.

В раскрытое окно комнаты виднеется Волга и ее противоположный лесной берег.

— Я и сам когда-то рыбачил, — задумчиво смотря в окно, продолжал комиссар, и в голосе его послышалась затаенная грусть, — на Оби в Барнауле, мальчишкой... Потом постарел... все некогда... Теперь — война... Ладно, поезжайте. Но утром, к подъему, чтобы в части быть. Да там поосторожней. Ясно?

— Ясно!

И вот часов в восемь вечера были мы уже в рыбачьей слободке. Небольшие деревянные домики крыты дранкой. На заборах невода. Возле одного из домиков мы остановились и постучали в окно.

На крыльцо вышла седая стройная высокая женщина лет семидесяти пяти-восьмидесяти. На ней была черная юбка и такого же цвета кофта. Увидав нас, она засуетилась.

— Заходите, заходите, родные. Я сейчас молочка!

— Спасибо, бабуся, — сказал Шульга, — мы насчет рыбки, половить хотим. Лодку бы нам.

— Лодку? Лодка есть. Почитай, в кажинном доме по лодке. Которая по нраву, ту и берите. А ловить-то чем будете? Вот неводок есть, — указала она на длинную сеть, висящую на заборе. — Да вдвоем не управитесь... нет, не управитесь.

— А удочки?

— И удочки есть. Только не ловля это, срамота ребячья. Там, за сараем, — указала она на небольшой крытый неровным горбылем сарайчик.

Действительно, вдоль стенки сарая на железных крюках от плотов лежали удочки. Пока мы их доставали и рассматривали, старуха вынесла из сеней небольшой деревянный с кожаной ручкой сундучок.

— Здесь, вот поглядите, сынка рыбачьи припасы, — может, что и вам сгодится.

— Ты, бабуся, не бойся, все целехонько вернем, — спешу я заверить ее.

— Может, и не понадобятся больше, — покачивая головой, тихо говорит она, — под Сталинградом немец-то... А сынок... под Харьковым был... — И, отвернувшись, рукавом кофты смахнула набежавшие слезы.

В сундучке, среди коробочек с крючками, блесен, поводков, пробок, мы нашли целый десяток закидушек, особенно распространенных на Волге. Состоят они из лески метров 10—15, на конце которой тяжелое грузило, обычно литое свинцовое, или попросту гайка и один или два поводка с крючками.

Возле стога прошлогодней соломы мы накопали жирных красных червей. Лодка стояла на причале, привязанная к вкопанному в берег толстому бревну. Это был дощаник с задранным кверху носом. Длинные узкие весла с непривычки были неудобны и тяжелы.

Велика и могуча Волга с ее двухкилометровой шириной. Противоположный берег подернут легкой синей дымкой, и на нем, сколько видит глаз, сплошной стеной тянется лес. Лодка плывет довольно тяжело, мы перерезаем течение. Все дальше и дальше уходит от нас берег. Посредине реки виднеется небольшой песчаный островок.

— Давай на остров, — предлагает Шульга.

— Зачем?

— Здесь и будем ловить.

— Да что ты! К лесу надо ехать, — показываю я ему на противоположный берег, — там кручи, обрывы... рыба держится.

— Далеко, попробуем сперва здесь.

— Да пойми ты, время уйдет, места не выберем!

Но его не так просто уломать. К тому же он сидит на корме и правит веслом.

И вот минут через десять мы на островке. Он небольшой, метров тридцать в длину и десять в ширину. Вокруг — ни травинки.

— Какая же здесь рыба будет? — не выдерживаю я.

— Рыба всякая, — восхищенно говорит Шульга, — место прелестное, словно Скнятино под Москвой.

— Скнятино! Да что ты думаешь, ты один там бывал? Там возле островков — трава, камыш, течения почти нет, а здесь?.. Ехать на тот берег надо! Пойми, Иван Акимович, каждая минута нам дорога. Здесь рыбы не наловим — когда до того берега доберемся?

— Чепуха! — смеется он. — Эх, думал ли я когда, что буду здесь, на Волге, рыбу ловить!

Ну что с ним, упрямым, делать?

Солнце уже зашло. Поблекли лучи заката, и наступила темная южная ночь, скрывшая берега. Только на юго-западе, в районе Саратова, небо было розовым.

Стрелка часов показывает без четверти десять. Шульга молча вырывает в песке ямку и ставит в нее банку с червями. Где-то далеко за поворотом реки грохнула сперва одна, затем вторая, третья зенитки. Орудия заговорили и в Вольске. Тоскливый, протяжный, выматывающий душу вой сирен понесся над водой. А вверху уже слышен надрывный гул: у...у.. у...

— Летят дьяволы!

Вспыхивают, разрезая ночную темь, лучи прожекторов. Яркие столбы со светящимися вверху пучками стеной встают над Волгой. Луч света падает на воду. Осветив русло реки, берега, он секунды две задерживается над островком.

— Ложись! — кричит Шульга. — Чего доброго пулеметом шарахнут!

— А ты думаешь, не шарахнут? — зло говорю я ему. — Обязательно шарахнут! Докажи им, что на островке не немецкие парашютис ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→