Другие редакции и варианты

Владимир Григорьевич Бенедиктов

Другие редакции и варианты (сборник)

Бранная красавица

Она чиста, она светла

И убрана сребром и златом,

Герою воину мила

И с ним дружна, как с милым братом.

Свои стальные красоты

Одеждой тесной чинно кроя,

Во время мира и покоя

Она стыдится наготы;

Но вспыхнет брань, настанет дело,

И вмиг блеснет, обнажена,

И миру выкажет она

Красиво выгнутое тело,

Объята воина рукой,

Тогда, открыта, без наряда,

Она сверкает остротой

Огнеубийственного взгляда,

И в глубь сердец находит путь, –

И хоть лобзает без сознанья,

Но далеко проходят в грудь

Ее жестокие лобзанья,

И часто, в жаркие места

Всекаясь с дикою любовью,

Ее железные уста

Дымятся жертвенною кровью. –

Когда нага – она грозит,

Она свистит, она разит;

Но гром военный утихает,

И утомленная рука

Ее покровом облекает,

И вновь она, тиха, кротка,

Близ друга, сбоку, отдыхает.

Сослуживцу

Буря брани прекратилась,

Кончен лютый пир войны,

И спокойно опустилась

Сабля верная в ножны.

К сердцу счастие привьется

Слаще стройного напева,

Ярче солнечных лучей,

В легкой резвости своей

Иногда она играла

Где рука ее бралась,

Сабля лавром обвилась.

Ты повергнешь к ножке милой

Этот мужественный меч

И, богат сердечной силой,

Поведешь такую речь:

«Вот, – ты скажешь ненаглядной, –

Вот, желанная моя,

Царской милостью наградной –

Посмотри – увенчан я.

К твоему лишь правосудно

Обращаюсь я теперь:

За отчизну бился грудью

Я недаром – нет потерь.

Но за то, что стойко, честно

Бой я выдержал в груди,

Жду еще награды лестной:

Ангел жизни! Награди!»

Жалоба дня

Чудной таинства приманкой

Увлечен, я как стрела

Гнался, гнался за смуглянкой:

«Стой!» – кричу я… Нет! ушла.

Грусть-тоска меня погубит,

Доля злая мне дана, –

Белокурого не любит

Чернокудрая она.

Золотой век

Где радость сверкала, куда ни взгляни –

На землю взирая с лазурного свода,

Светила небес заменяли судей,

Законы писала одна лишь природа

И острым мечом не играла вражда

Любовь не таилась в ущельях сердец.

Озеро

Средь вскормленных снегом дубрав и пустынь

Я некогда видел волшебную синь,

На ложе песчаном покоясь,

Она то дрожала, тиха и светла,

То дико мутилась, росла и рвала

Унизанный камнями пояс.

Я отроком часто на бреге стоял

Без мысли, но с чувством на волны взирая,

К ногам моим ластились волны.

Неверной стихии живая краса,

Летя расцветали челнов паруса.

Как перси красавицы, полны.

Облака

Там – в краях недостижимых

Для мечтателя очей

Сколько форм неуловимых!

Сколько дымчатых кудрей!

То прозрачны, то угрюмы,

Как сомнительные думы,

То с готовою слезой.

То с небесною грозой,

Эти груды, эти глыбы

Через горний мчатся свод.

Мнится, там простер изгибы

Дев туманных хоровод.

Там, в степи небес обширной,

Виден армии эфирной

Боевой, громадный ход:

Растянулась эта сила –

И заря из-под руки

Словно кровью обкатила

Эти грозные полки;

Войско реже, – там под тучей,

Как огни стрельбы летучей,

Солнца брызнули лучи –

И легли кругом в обломках,

В раззолоченных каемках,

Шлемы, латы и мечи.

Вот, отделясь от области волнистой

Тех облаков, идет из них одно

Могучее, – и с высоты оно

Царем глядит, – в опушке золотистой

Сияет верх; увенчано чело,

А мрак в груди, а в сердце – тяжело,

И капли слез с той вышины престольной

В обитель слез – на мир упали дольный,

А белый пар, как чистый фимиам,

Клубится ввысь, истаивая там.

Напоминание

Помнишь ли?

Нина! Помнишь ли мгновенья,

Как поклонник верный твой,

Полный страстного волненья,

Всюду мчался за тобой?

В светозарной, шумной зале,

Помнишь, милая, на бале –

В этом общем кипятке, –

Как вносили в вихрь круженья

Стан твой полный обольщенья,

На пылающей руке, –

Как рука моя лениво

Отделялась от огней

Бесконечно прихотливой

Дивной талии твоей, –

И в роскошном утомленье

Ты садилась в отдаленье,

Словно Нину ураган

Бросил вдаль своим порывом

И возвысил ей приливом

Юных персей океан,

И на этом океане

В пене млечной белизны

Через дымку, как в тумане,

Колыхались две волны, –

И, следя их колыханье

И ловя твое дыханье,

Головой к тебе склонясь,

То угрюм, то бурно весел,

Я стоял у этих кресел,

Где, легко облокотись,

Ты покоилась так нежно,

Отмахнув кудрей извив

И мизинца сгиб небрежно

К алым губкам приложив,

И с дрожащей, страстной речью

К твоему клонясь заплечью, –

Между слов, – прошу! молю! –

Весь проникнут обаяньем,

Перерывистым дыханьем

Я вышептывал: люблю;

Ты внимала мне приветно,

А шалун главы твоей –

Резвый локон – незаметно

По щеке скользил моей.

Помнишь, где-то раз, мечтами

Невоздержными влеком,

Я осмелился тайком

Между жадными перстами

Сжать твой пальчик с перстеньком

И почувствовал мгновенно,

Как руки твоей огонь

Вскользь, незримо, сокровенно

Весь упал мне на ладонь,

Словно сказано: страдалец!

Робко ловишь ты слегка

Мой один лишь бедный палец, –

На! вот вся моя рука!

Боже! Жизнь готов отдать я,

Только б был возобновлен

Этот миг рукопожатья, –

Сотни жизней стоит он.

Помнишь, Нина, в миг разлуки,

Наши, от людей вдали.

Словно сросшиеся руки

Разорваться не могли?

Помнишь, раз, в уединенье –

Незабвенное мгновенье! –

Я к ногам твоим упал,

И потом в своем пылу я

Что-то вроде поцелуя

С жарких уст твоих сорвал?

Помнишь, Нина… Нет? Забыла?

Для чего ж и говорить,

Коль нельзя того, что было,

Нам на деле повторить?

Нина, помнишь те мгновенья,

Или времени струи

Возрастили мох забвенья

На развалинах любви?

Буря и тишь

Над морем гроза – так и брызжет огонь!

И вал то приляжет и пену раскатит,

То вскинется, вспрянет, как бешеный конь,

И, кажется, гривой до неба дохватит; –

И вот опоясана молний мечом

Строптивая влага взлетела смерчом,

Но небо далеко – и столб тот сердитый

Упал с диким воплем громадой разбитой.

Кончен ропот непогоды,

Улеглись морские воды, –

Где и след минувших бурь?

Зыбь блестит и дышит ровно –

И глядится в ней любовно

Неба ясного лазурь.

Так смертный, познаньем земли недовольный,

Из темного мира, из сени юдольной

Стремится всей бурей ума своего

Допрашивать небо о тайнах его;

Но ум, изнурив свои бурные крылья,

Во прах ниспадает, – напрасны усилья!

Стихло гордых дум волненье,

Сердце в тихом умиленье

Избирает веры путь.

Смертный к небу взор возводит,

И оно к нему нисходит

В успокоенную грудь.

Радуга

За тучами солнце, не видно его,

Но там оно капли нашло дождевые,

В них блеск преломило луча своего.

И по небу ленты пошли огневые.

И ленты те стали цветистой дугой,

И эта дуга в своем ярком уборе,

К зениту подъемля изгиб свой крутой,

Концы погрузила в безбрежное море.

И радугой ясной мой взор уяснен,

И вид ее сердцу отраден и сладок:

Он мне обновляет минувшего сон –

Тот сон, опоясанный лентами радуг.

Мне памятны сумрак и тучи тех дней,

Но в тучах тех крылось блаженства светило,

Бывало, грустил я, но в грусти моей

Всё так многоцветно, так радужно было.

Как в каплях дождя, в сих слезах облаков,

Рисуется пламя лучистого Феба,

В слезах моей грусти сияла любовь

Цветными огнями сердечного неба.

N. N-ой

О, не играй

О! не играй веселых песен мне,

Мой бедный слух напрасно раздражая!

Мне блеск их чужд, мне живость их – чужая,

Не для меня пленительны оне.

Где прыгают, смеются, пляшут звуки –

Они скользят по сердцу моему,

Лишь мощный вопль аккордов, полных муки,

Вторгается в объятия к нему.

Так вот она, вот музыка родная!

Она, скорбя, рыдая и стеная,

Святым огнем всю душу мне прожгла,

И там – на дне, на язвах замерла.

Играй! Играй! Пусть эти тоны льются!

Пускай в груди на этот ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→